Юлия Борисовна Жукова 
Ученье – свет, а богов тьма

Замуж с осложнениями – 4

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8739990
«Ученье – свет, а богов тьма: Роман»: Альфа-книга; Москва; 2014
ISBN 978-5-9922-1923-4
Аннотация

Кто сказал, что инопланетяне обязательно должны быть более развитые, чем человеческая раса? Кто сказал, что боги должны быть мудрее и дальновиднее людей? Они – тоже творения природы, такое же несовершенно и сложное, как мы. И как с ними быть, если они могущественные и опасные, но милые тугодумы? И что делать, если твои дети играют в прятки с лесными демонами, а земное правительство требует экземпляр на опыты?

Юлия Жукова
Ученье – свет, а богов тьма

Глава 1

С тех пор как наш и без того разнообразный быт пополнился норовистым подростком, каждое утро начинается с краткого гуйхалаха неизвестно кому, чтобы сегодня день прошел мирно и не слишком угрюмо. Честно говоря, когда я обнаружила, что у моего мужа есть ребенок от прежней невесты, я ожидала, что это мне будет тяжело с ним выстроить отношения, а получается вовсе наоборот: со мной у Кира контакт, мир и довольство, а с Азаматом не пойми что. Вчера вот опять были проблемы, не знаю, может, Азамату удастся воспользоваться моим методом трудотерапии… Хорошо хоть наш младшенький папу неизменно радует, а то совсем бы мой муженек загрустил. Ну, совсем-то загрустить я ему не дам, в конце концов, не только в детях счастье, как мы вчера неоднократно установили.
Завтрак Азамат приносит мне в постель, как в старые добрые времена.
– Я смотрю, тебе вчера понравилось, – сонно хмыкаю я.
– Конечно, понравилось, – бодро отзывается он, деловито размешивая мне сахар в кофе. Такой муж мне нравится существенно больше, чем то, что бродило с невидящим взглядом по дворцу последнюю пару недель. Протягиваю руку и глажу его по щеке – она еще бугристая, но уже почти нормального цвета. Азамат целует мою руку.
– Ты сегодня в хорошем настроении, – замечаю я.
– Я последовал твоему совету, – улыбается он, подавая мне чашку. – Попросил Кира помочь. Это и правда творит чудеса: он немедленно стал вести себя нормально.
– А к чему ты его припахал? – интересуюсь, кроша на одеяло печеньем. Все равно сегодня все стирать, можно и помусорить.
– Готовить завтрак Алэку. Мне мать рассказала несколько отличных рецептов такого пюре, как ты с Гарнета заказываешь. Алэк уплетает за обе щеки!
Я с трудом проглатываю печенье.
– Ты не мог бы показать мне эти рецепты прежде, чем проверять их на ребенке? И, надеюсь, ты проследил за Киром, когда он готовил?
Волосы Азамата резко становятся пышнее – как будто хотят встать дыбом, но не могут из-за длины.
– Лиза! Ты что! Кир не причинит вреда Алэку, как ты можешь такое предполагать?!
Ясно. Уровень адекватности: ноль целых хрен десятых.
– Я не имела в виду нарочно, – поясняю по слогам. – У Кира представления о санитарии даже по твоим меркам дикие. Применительно к целительству он, кажется, уразумел, что к чему, но на еду это вряд ли перенес.
– А… – Муж немного теряется. – Извини, я тебя неправильно понял.
– Да, я заметила, – киваю, недоуменно его рассматривая. – И судя по твоей реакции, у тебя у самого были опасения по этому поводу.
– Ну, – Азамат на секунду опускает глаза, – он, конечно, немного завидует Алэку. Но я абсолютно уверен, что Кир не станет ему нарочно вредить. Я понимаю, если бы Алэк был постарше, а так – младенец, ну что с него взять?
– Да нет, они вроде нормально друг к другу относятся. Но ты бы все-таки за Киром присмотрел, мало ли где он напортачит. Будет хуже, если он что-то сделает не так, а мы никак не сможем узнать, была ли это ошибка или умысел.
– Естественно, я за ним присмотрел, – заверяет Азамат. – Я и овощи вымыл, и все необходимое ему сам выдал. А рецепты, я думаю, хорошие. Ма по ним меня в детстве кормила, видишь, выжил. Да и вообще, она плохого не посоветует. Ты сама говорила, что у нее хорошая интуиция в делах здоровья. У Алэка покупной еды одна баночка осталась, остальное все скисло. Я не хотел тебя будить…
– Ну ладно, живи. А с матерью ты сегодня уже разговаривал, что ли?
– Да, она звонила спросить, как там Аронова девочка. Боялась сразу ему набрать, мол, вдруг дочка не выжила.
Я тяжело вздыхаю. Ийзих-хон могла бы и побольше верить в мои способности.
– Так что, Кир тебя послушался и даже не устроил скандал?
– Именно! Да не просто послушался, мне кажется, он с удовольствием взялся за дело. Видно, и правда ему нравится приносить пользу.
– Ну пойдем, – говорю я, выскребаясь из кровати, – посмотрим на это чудо.
Внутренне мне все же не по себе, я еще никогда не оставляла Кира с Алэком наедине. Вроде последнее время Кир Алэка принял. Но все равно не по себе.

На кухне моему взору представляется столь умильная сцена, что все сомнения отпадают: Алэк сидит, по всей форме укомплектованный в детский стульчик, а Кир кормит его с ложечки детским пюре, бормоча себе под нос всякие поговорки и прибаутки типа «бог в дом зашел – Алэка нашел, его оглядел и поесть ему велел». Мелкий радостно разевает рот и очень старается ничего не потерять.
– Уть-ти госьпади, – всплескиваю руками. – Прелесть какая.
Кир отвлекается от своего бормотания и как-то виновато смотрит на меня.
– Доброе утро… я тут… э…
– Ты тут молодец, это я вижу, – улыбаюсь и иду налить себе сока.
Азамат отклеивает от холодильника липкий листок и протягивает мне – там несколько рецептов пюрешек. Я прочитываю и одобряю.
– Чем сегодня будем заниматься? – спрашиваю.
– Надо съездить в табун, – задумчиво произносит Азамат, располагаясь на диване под окном. – Через несколько дней приедет Арон, пойдем на охоту. Но я не хочу идти в лес, чтобы нашего мохнатого соседа не беспокоить. А в степи без лошадей никак. Вот, надо выбрать несколько да перегнать сюда. У Кира вообще собственного коня нету…
– Я не хочу на охоту, – тихо говорит Кир.
Азамат на мгновение закрывает глаза, видимо подавляя какой-то порыв.
– Ну, это ты сейчас не хочешь, – говорю. – Погоди, Арон приедет, рассказов понарассказывает, глядишь, и захочешь.
– Лошадь тебе нужна в любом случае, – подхватывает Азамат. – В табун мы поедем все вместе, а одного я тебя дома не оставлю. А будешь капризничать, – Азамат строго сдвигает брови, – заставлю объезжать молодых жеребцов!
Кир не пугается, только морщит нос и отворачивается.
– Это ведь опасно, – неуверенно говорю я. – Лошадь ведь может сбросить и копытом наподдать… и вообще.
– Конечно, опасно, – соглашается Азамат. – Поэтому я очень надеюсь, что Кир будет вести себя хорошо. – Он многозначительно смотрит на сына. Кир снова корчит рожу.
– Ну нет, дорогой, так не пойдет, – мотаю головой. – Еще покалечишь мне ребенка! За плохое поведение будет навоз убирать за этими самыми лошадьми. Безопасно, зато противно. Но вообще я не вижу, почему бы это Кир вдруг стал плохо себя вести. Подумаешь, не хочет человек на охоту. Я вот тоже не хочу, меня же ты не станешь за это заставлять объезжать лошадей.
– Да тебя и заставлять не надо, – хохочет Азамат, вероятно вспомнив нашу весеннюю вылазку. – Я вообще не знаю, стоит ли тебя в этот раз к лошадям подпускать, еще разбегутся, ищи их потом по степи!
– Я могу и дома посидеть, – говорю.
– Да нет, – вздыхает Азамат. – Не сердись, Лиза. Я хотел тебя попросить обратно унгуц отогнать, потому что мы-то верхом вернемся. Не Алэка же за руль сажать.
– Ладно, – милостиво соглашаюсь. – Так и быть, поработаю пилотом. С тебя ужин и сказка детям на ночь.
– Обязательно, – склабится Азамат.

В степи ветрено и зябко, на траве то ли снег, то ли иней, но лошади еще пасутся. С одного из шатров сорвало часть внешней обивки, и двое пастухов под аккомпанемент цветистых выражений закрепляют все обратно. К нам выбегает мужик из Долхота, который в свое время восхищался Азаматовыми боевыми навыками. Он, кстати, воевал, пока война шла на планете, получил награду и потерял палец на руке. Я же ему протез и ставила.
– Ахмад-хон! – радостно восклицает он на бегу к нам. – Простите ради небес, у нас тут небольшая авария… Хотон-хон! Да благословят вас боги! Я уж думал, вы тут больше не появитесь.
Добежав, он кланяется, заложив руки под мышки. Потом вынимает и разводит ими:
– Ба-а, да и оба князя с вами!
– Счастлив будь, – приветствует его Азамат и подталкивает Кира, который быстро кивает. Алэк, примотанный к папе, машет кулачком.
– Как палец? – спрашиваю я.
– Отлично! – Пастух улыбается так широко, что зубы мудрости видать, и выставляет вперед грязноватую пятерню. Палец и правда неотличим от других, даже уже пожелтел от табака. – Я о нем и помню-то только потому, что положил себе за правило каждый вечер возносить гуйхалах за вашу целительную силу, Хотон-хон!
– Спасибо, – киваю я.
Кир с интересом рассматривает руку пастуха и косится на меня.
– Ну что. – Азамат окидывает взглядом пасущихся лошадей. – Показывай прошлогодних жеребцов побойчее, надо сыну подобрать достойного спутника.
Кир пригибает голову, но пастух не замечает: рассыпается в уверениях, что у них все лошади первоклассные, а потом увлекает нас за собой в гущу копытных.
– А что у него было с пальцем? – тихо спрашивает Кир у меня.
– Лазером отрезало, – пожимаю плечами. – Я бы просто пришила его обратно, но эти идиоты потеряли сам палец, так что пришлось ставить искусственный.
Кир поудобнее складывает брови и делает вид, что ему все понятно.
Внезапно из-за шатров раздается визг и лай.
– Филин!!! – вопит Кир и уносится на звуки.
– Ох ты ж… – оборачивается Азамат. – Как бы этот пес с местными не подрался, я и забыл о нем совсем. Пойдемте посмотрим…
Мы довольно резво добегаем до шатров и видим там эпическую картину: Кир в окружении местных собак одной рукой вцепился в ошейник рвущегося в бой Филина, другой сжимает какую-то длинную железяку и грозит ею пастушьим собакам.
Азамат выкрикивает раскатистую команду, так зычно, что эхо от гор возвращается. Местные псы поджимают хвосты, отбегают и ложатся. Филин облизывается, садится и машет хвостом как ни в чем не бывало.
– Давай-ка его на поводок, – уже человеческим голосом предлагает Азамат.
Кир косится на него с таким видом, что, если бы у него был хвост, обязательно бы поджал, но поводок достает.
– Да сам уже понял, – бурчит под нос.
– Ишь ты какой у вас пес! – ахает пастух. – Никак худульский горный?
– А то! – ухмыляется Азамат. – Дворняг не держим.
– Вот это кто-то одарил своего Императора! – продолжает восхищаться пастух, обходя вокруг Филина, который склонил голову набок и смотрит вопросительно, мол, чего ходишь, может, вкусное что предложишь?
– Это князя пес, – качает головой Азамат.
– И где ж вы его взяли, Нойн-хон? – допытывается пастух.
– Нашел в лесу, – кратко отвечает Кир. – Мамку медведь задрал.
Пастух отрывается от созерцания пса и переключается на Кира.
– Одна-ако, Нойн-хон хорошо знает леса…
Кир ощетинивается и отворачивается.
– Ладно, – прерывает их Азамат. – Ты хотел нам показать жеребца. Пойдемте, а то уже за полдень.
– Так Филин – породистый? – спрашиваю я Кира.
– Угу.
– А что, это какая-то редкая порода? – продолжаю я.
Кир смотрит на меня, как будто заподозрил у меня Альцгеймера.
– Естественно. Это же худульский горный пес.
– А чего Гхан с ним так обращался тогда? – недоумеваю я. – Он ведь дорогой, наверное.
– Ну я что, дурак, Гхану говорить, что у меня пес породистый! Он бы его продал сразу, и все. Я и сам двух других щенков продал, которых нашел.
– А, так Гхан не знал?
– Конечно нет, – нетерпеливо вздыхает Кир. – С его ногой только в окна заглядывать, смотреть, как богатые люди живут!..
Кир осекается, поняв, что ляпнул лишнего. Я кладу ему руку на плечо.
– Азамат работает над тем, чтобы в приютах стало лучше жить.
– Знаю, – буркает Кир и поддергивает поводок покороче, чтобы Филин не запутался в лошадиных ногах вокруг.
– Ну вот, например, – громко произносит пастух, останавливаясь около горы рябого меха. – Второгодочка, быстрый, как стрела. Небольшой, мальчику подойдет.
– Мы не на год коня подбираем, – замечает Азамат. – Князь скоро с меня ростом будет, куда ему небольшого конька?
Скотина обиженно фыркает. Кир старательно изображает, что его это все не касается.
– Ну вы хоть прикиньте… – разводит руками пастух. – Зверь-то правда хороший. Давайте я собачку подержу.
Кир хмурится и отдает поводок Азамату. Обходит лошадь спереди, трогает за морду. Мне даже на это смотреть страшно – щас этот конь его как укусит! Но ничего, вроде обошлось. Кир кладет руку скотине на хребет, примеривается и запрыгивает. Конь оборачивается посмотреть, что это за дрянь прилипла у него к спине. Кир отдает тихую команду, и конь нехотя трогается с места. Филин понимает, что хозяин уезжает без него, и заливается испуганным лаем. Со стороны шатров ему откликаются местные. Алэк решает немного похныкать.
– Спокойно! – с нажимом приказывает Кир. – Я никуда не ухожу.
Лучше всего это действует на Алэка. Мы с Азаматом хихикаем.
– Ишь ты, как пес переживает, – раздается у нас за спиной голос другого пастуха, который с севера.
– Да, они такие друзья, звездолетами не растащишь, – довольно отвечает Азамат, не отвлекаясь от созерцания Кира на коне.
Северянин здоровается со мной и присматривается к Филину.
– Неужто худульский горный?..
– Он самый! – поддакивает второй пастух.
– Вот это да… За сколько ж вы его купили, Ахмад-хон? Если не секрет?
– Его сын в лесу нашел, – бездумно отвечает Азамат, внимательно следя, как Кир спорит с конем о скорости перемещения. Животное ленится переходить на галоп.
Пастухи переглядываются. Я с интересом изучаю их мимику – вроде как свои люди, не станут же они красть собаку своего князя, правда? Но какой-то заговор тут явно происходит.
Кир возвращается рысью и спрыгивает с лошади.
– На этом ездить – только ругаться, – сообщает он.
– А, так вам послушного  надо? – с плохо скрываемой усмешкой спрашивает северянин. – А мы думали быстрого…
– Ему хорошо бы неленивого, – отрезает Азамат. – Конь должен сначала переходить на галоп, а потом уже спрашивать зачем. А этот только и оборачивается, мол, уверен наездник? А может, еще порысим?
Кир улыбается в воротник, пастухи снова переглядываются. Да что такое, не пойму?
Пастух-северянин подводит нас к другому коню, побольше. Мне против света вообще не видно, где он там заканчивается. Шерсть у него белая с серым. Наверное, если бы был короткошерстным, был бы в яблоках, а так просто рябой. Кир рассматривает его безо всякого энтузиазма, выслушивая похвалы пастуха. Как и с первым, знакомится, погладив по морде. Потом заходит сбоку, подпрыгивает, чтобы дотянуться до хребта, и подтягивается на руках. Конь издает возмущенное кудахтанье и дергает с места куда-то в бескрайние просторы. Киру удается его притормозить примерно через полкилометра.
Азамат качает головой.
– Вы чего, лошадей нормально объездить не можете? Куда это годится?
– Да он послушный, только пугливый немного, – оправдывается северянин.
– Да? – грозно переспрашивает Азамат. – И почему ты решил, что сыну Императора подойдет пугливая лошаденка? Мне что, приплатить вам нужно, чтобы лучшего коня получить?
Кир возвращается и спрыгивает на землю, даже не пытаясь высказаться по поводу лошади: Азамат и так за него говорит.
– Ну, ну, не кипятитесь, Ахмад-хон! – Пастух поднимает ладони. – Давайте я вам самого-самого послушного коня покажу. Вот, пожалуйста.
Он подзывает зеленовато-бурую скотинку с несчастными глазами. Кир глубоко вздыхает и тихо-тихо говорит:
– Отец… А можно мне… покрасивее?
Азамат хмыкает и хлопает Кира по плечу.
– Пройдись-ка ты вокруг, сынок, да присмотри себе сам какого хочешь.
Кир забирает у него Филина и уходит в гущу лошадей, а мы остаемся отчитывать пастухов. Минут через пятнадцать ребенок возвращается верхом и вполне довольный. Скотина под ним черная с ярко-рыжими гривой и хвостом, как у моего Пудинга, Филин трусит рядом, довольно погавкивая.
– Вот. – Кир демонстративно объезжает вокруг нас. – Этого хочу.
Азамат хлопает коня по шее:
– Да, неплохо, неплохо. Полуторалетка, да?
– Ему год и семь, – говорит пастух-долхотчанин. – Но этот с норовом, абы кого к себе не подпускает.
– Сын у меня тоже с норовом, – усмехается Азамат. – Достойная пара.
Кир напрягается, пытаясь понять, похвала это была или укор.
– Хороший, хороший, – заверяю его я. – Ты, Кир, я смотрю, вообще со зверьем легко ладишь.
Ребенок смущенно кивает.
К нам приближаются остальные два пастуха, наконец-то сладившие с шатром.
– Здоровья вам, Ахмад-хон, Хотон-хон, – в унисон желают они, кланяясь. – Извините, что сразу не подошли, – продолжает один. – Видите, на этом ветру чуть крышу не унесло.
– Да я смотрю, она у вас закреплена как-то хлипко, – замечает Азамат. – Так на малых шатрах крепят, на большом и не будет держаться. Вы бы…
Дальше он пускается в объяснения технологии, которых я не понимаю, так что я переключаюсь на Кира. Он довольно гладит по гриве своего нового коня.
– А тебе не нравятся такие серебристые, как у Азамата? – спрашиваю.
Кир невнятно поводит плечом.
– Я пойду еще проедусь, – говорит он вместо ответа и отчаливает под веселый лай Филина.
– Хотон-хон, – негромко окликает меня пастух-долхотчанин. – Может, вы знаете, почем собачку-то покупали?
– Да не покупал ее никто! – пожимаю плечами. – Чего вы зациклились? Мы Кира вместе с собакой нашли, с собакой и забрали.
– А-а… – странным тоном протягивает северянин. – Ну тогда конечно, приходится говорить, что нашел, это понятно. Императорский сын все-таки, негоже…
– Думаете, я не слышу?! – вопит у меня за спиной Кир. – Я его не крал! Я знаю, что все думают, что я его украл, но я не крал!!!
Он подлетает к нам и спешивается, на щеках красные пятна, в глазах слезы. Я беру его за локоть – ишь как его проняло!
– Кир, успокойся, чего ты так переживаешь?
– Того! – Ребенок разворачивается ко мне и продолжает тем же громким, надорванным голосом: – Меня это уже достало! Все думают, что я вор! А я его не крал!!!
– На меня-то не кричи, – говорю. – Я знаю, что ты его не крал. Что ты так нервничаешь из-за двух идиотов, которые только и годятся коров пасти?
Кир замолкает неожиданно для самого себя, зато я замечаю, что Азамат больше не обсуждает устройство крыши, а наблюдает за развернувшейся сценой, одной рукой покачивая Алэка.
– Я слышу, – говорит он негромко, но угрожающе, – что моего сына  здесь обвиняют во лжи и воровстве. Уж не потому ли были такие проблемы с подбором лошади, что вы считаете князя недостойным своего титула?
– Прощения просим, Ахмад-хон! – выпаливает долхотчанин, низко кланяясь. – Никого не хотели обидеть, удивились неуместно, не гневайтесь!
Азамат кивает и отворачивается обратно к работягам. Долхотчанин тычет северянина под ребра, мол, тоже неплохо бы извиниться.
– Да ну к шакалу, – шипит северянин. – Какой он ему сын? Шваль безродная!
Кир бросается на него, но не успевает ничего сделать, потому что кулак Азамата, внезапно оказавшегося очень близко, прилетает пастуху в ухо. Он валится на землю. Повисает неприятная тишина. Я осторожно носком ботинка подталкиваю тело – оно стонет.
– Не убил, – с ироничным сожалением говорю я.
– Еще чего, – огрызается Азамат. – За такую падаль компенсацию платить. Пускай своим потом зарабатывает. Только не здесь.
Я беру за локоть Кира, который нервно сглатывает, переводя взгляд с разгневанного отца на побитого обидчика. Азамат подает не лучший пример своим поведением. Кира я пыталась отучить ровно от этого, а его образец для подражания внезапно выкинул тот же самый номер. Ну зато теперь видно, в кого мальчик растет.
– Еще кто-то из присутствующих хочет высказаться по поводу моего сына? – тихо интересуется Азамат.
– Отличный парень! – выпаливает долхотчанин. Двое других молчат, опустив головы.
Азамат задумчиво кивает и оборачивается к долхотчанину.
– Тебе поручаю найти замену этому недоумку. Чтобы завтра его уже тут не было. Вы двое, – бросает он остальным пастухам, – приведите мне двух послушных серебристых коней лет пяти. Послушных. Серебристых. Лет пяти. Двух. С первого раза справитесь?
Он так зыркает на пастухов, что даже мне делается жутковато, несмотря на общую комичность Азамата в пестром слинге с сонным младенцем. Кир весь напрягся. Пастухи вообще того и гляди обделаются – кивают, как болванчики, и бегом кидаются выполнять приказ. Через две минуты перед нами образуются заказанные кони. Азамат берет их за подбородки обеими руками и ведет прочь, туда, где стоит наш унгуц. Я, Кир, Филин и Киров жеребец плетемся следом. Алэк, которого перестали покачивать, принимается хныкать.
Когда мы отходим на изрядное расстояние от пастухов, Азамат немного расслабляется и перестает испепелять взглядом траву под ногами.
– Не расстраивайся, малыш, – неожиданно дружелюбно говорит он Киру. – Идиотов вокруг много, и ты, конечно, еще натерпишься оскорблений. Но помни, что подобные высказывания позорят не тебя, а того, кто их делает. Ты конем доволен?
Кир кивает, почесывая гигантское копытное под мордой.
– Вот и отлично, – улыбается Азамат. – Тогда, я думаю, пора домой. Лиза, ты не возьмешь маленького в унгуц? Я боюсь, он устал и хочет вернуться поскорее.
– Давай.
Кир наблюдает за передачей Алэка, постепенно приходя в себя. У меня на руках мелкий начинает намекать, что нехреново бы пожрать.
– Подожди немного, – говорю. – Тут лететь десять минут, дома поешь.
– Отец… – тихо окликает Кир.
– Ау? – оборачивается Азамат, закрепляя на мне концы слинга.
– Вы… вы верите, что я не крал?..
– Конечно, верю, – не задумываясь отвечает Азамат. – Ты мне до сих пор никогда не врал, так почему я должен сомневаться?
Кир пожимает плечами, но на лице его хорошо заметно облегчение. Я глажу его по руке.
– Филин к тебе так привязан, что сразу видно, ты его из беды выручил, – говорю. – Он с вами побежит?
– Да, – несколько раз кивает Кир. – Он может сколько угодно бежать, до дома – это вообще легкотня.
– Ну ладно, тогда мы с Алэком полетели. И да, Азамат, спасибо за демонстрацию. Теперь я знаю, как ты «объясняешь подоходчивее».
Азамат смущается.
– М-да, немного не сдержался, вообще, конечно, мне не подобает лично силу применять. Прежние Императоры на такой случай с собой стражу таскали, но мне это как-то не очень удобно… Да и кто бы мог предполагать…
Алэк принимается скулить, и я поспешно вставляюсь за руль. Кажется, Кир снова голову повесил, ну ладно, приедут – тогда и будем разбираться.

Дома я первым делом кормлю Алэка. Он уже вовсю ревет, так что готовить или греть утреннее некогда, обхожусь молоком. Зубы пока не начали резаться, так что мне ничто не мешает. Алэк вообще развивается во вполне земном темпе, разве что чуть-чуть ближе к верхнему порогу нормы. Хоть и муданжец наполовину, все же не такой неторопливый, как местные дети.
Однако ребенок что-то оголодал на совесть: выпил все, что было во мне, и потребовал еще. Я, правда, сегодня почти ничего не ела, только печенье утром. Видимо, молока было мало. Приходится достать из морозилки и разогреть пакет со сцеженным молоком. Оно не такое вкусное, да и вообще, скорее всего, кто-то просто выпендривался: пару глотков сделал из бутылочки, и все, больше не хочет. Вот переводчик продукта маленький! И уже хнычет, изворачивается, пора спать.
Уложив мелкого, устраиваюсь на кухне с остатками вчерашнего супа и раздумываю, что делать с целой бутылкой теплого молока. Снова замораживать – нехорошо, в следующее кормление я бы лучше свеженького мелкому дала. Не блины же на нем печь…
Азамат с Киром добираются до дома довольно быстро. Я слышу ржание лошадей на улице, лай Филина. Табун пришел к нам домой, да. Высовываю нос за дверь.
– Вы бы уняли зверье, – говорю. – Мелкий спит.
– Да-да, извини, – быстро кивает Азамат и машет Киру, чтобы шел за ним располагать коней в стойлах на стоянке унгуцев.
Филин залезает в свою конуру, и я ставлю размораживать для него кусок мяса.
Кир заходит в дом радостно-возбужденный, без напоминания моет руки и раскрасневшееся лицо.
– Там в микроволновке еда для твоего драгоценного пса, – говорю. – Я не стала его кормить, подумала, ты сам захочешь.
– Спасибо, – скалится ребенок и бежит к конуре.
– Ну что. – Азамат тоже моет руки и распахивает холодильник. – Как насчет хшур?
– Отлично! – в один голос одобряем я и вернувшийся Кир.
– Поможешь? – лукаво спрашивает Азамат через плечо.
– Ага! – с готовностью соглашается Кир. Потом заглядывает сбоку от Азамата в холодильник. – А можно чего-нибудь быстренько перекусить? Может, сыр какой-нибудь завалялся?
– Моего молока хочешь? – усмехаюсь я, поскольку так и не придумала, что с ним делать.
– Вашего? Это как? – не понимает Кир.
– Ну, грудного. Вон в бутылке стоит. Я для Алэка сцеживаю, а он не допил.
Кир смотрит на меня так, как будто у меня выросло три головы.
– А что, можно? 
– А почему нет? – пожимаю плечами. – С ним ничего не сделаешь. Правда, предупреждаю, оно не очень вкусное. Азамату, например, не нравится.
Азамат следит за Киром с ухмылкой. Алэк не первый раз молоко не допил, и я уже пыталась заставить Азамата его утилизировать. Он сначала бормотал, что это как-то неправильно, а потом попробовал и долго мучился, как необидно мне сказать, что это ужасная гадость – сладкое молоко , фу-у-у. Я могла бы и сама догадаться, что он будет плеваться. Мне-то тоже не очень нравится. Вот теперь Кира честно предупреждаю.
Кир оборачивается к отцу:
– Правда можно?
– Да пей уже, если так хочешь, – усмехается Азамат, снимая с бутылки соску. – Но оно действительно… э-э… специфическое.
Кир благоговейно берет бутылку и осторожно отпивает из горлышка, закрыв глаза. Потом некоторое время ждет. Потом открывает глаза и счастливо смотрит на меня.
– Оно прекрасное. Спасибо. Можно я допью?
– Пей, господи, сиротинушка, – прыскаю я. – У меня еще целый ящик в морозильнике этого добра, и свеженькое на подходе.
Кир медленно, небольшими глотками и причмокивая употребляет всю бутылку, потом еще несколько раз благодарит меня и почему-то Азамата. Муж тем временем принимается рубить мясо для хшур. Покончив с молоком, Кир берется за тесто. А я сижу и кайфую: мужики работают, ребенок спит, лошади в стойле, пес в конуре, куница в вольере, котята на диване. Да еще в доме прибрано – уборщик приходил. Лепота.

После ужина я усаживаю Кира разматывать нитки, а сама продолжаю вязать. Под это дело ставлю следующую передачу про тритонов и саламандр. Азамат сидит с нами и отвечает на письма. Прекрасный вечер в кругу семьи. Кир навостряется разматывать нитки не глядя и жадно читает субтитры. Даже выучивает несколько слов на всеобщем.
На ночь Азамат читает нам всем сказки, как и обещал. В том числе странную сказку с сюжетом вроде «О царе Салтане», только вместо одного Гвидона в ней фигурируют золотой мальчик и серебряная девочка. Муданжские сказки вообще странные, но эта особенно удалась: мать главных героев злые враги живьем зарыли в землю, однако лет через двадцать раскаявшийся муж ее откопал, и она неплохо сохранилась. Принялась петь и танцевать, уговорила плодоносить какую-то засохшую яблоню и напоила своих взрослых женатых детей медом из грудей. Я понимаю, конечно, почему сегодня Азамат выбрал именно эту сказку, но как бы мне кошмары сниться не начали от таких сюжетов. На Кира, впрочем, кажется, впечатления не произвело.
– Последняя сказка была ужасная, – сообщаю мужу, укладываясь в постель.
– Да-а, – урчит Азамат. – Она очень древняя, а в древних сказках больше символов, чем красоты. Но я подумал, что Киру будет полезно ее послушать. Материнское молоко – это очень важный символ на Муданге. Ты ведь знаешь, у нас женщины редко кормят сами, так что это своего рода благословение Богини-Матери. Спасибо тебе, что его угостила. Я подумывал тебя попросить, но решил, что это будет уже слишком, ты и так его очень хорошо приняла.
– Он поэтому десять раз разрешения просил? И потом благодарил тебя за что-то? Я уж так и подумала, что тут какое скрытое значение.
– Да уж какое скрытое, – хмыкает Азамат. – Его родная мать ему ни капли не дала в свое время, а тут вдруг ты, чужая, в общем, женщина, предлагаешь целую бутылку. Вот это я понимаю, прием в семью.
– Давно бы сказал, – пожимаю плечами. – Может, он бы быстрее к нам привык.
– Я думаю, если бы ты ему прямо сразу молока предложила, он бы решил, что мы опасные безумцы, – смеется Азамат. – По-моему, все вышло просто отлично, потому что не нарочно. Может, он теперь успокоится наконец. Эх-х… – Азамат подгребает меня поближе и трется щекой о мою макушку. – Может, кончились наши невзгоды, как ты считаешь?
– Не загадывай, – кривлюсь я. – Нас  так просто в покое не оставят.

Лошадь – это не только средство передвижения и спутник жизни, это еще и классная увлекательная игрушка, навроде нового телефона. И мои мальчики явно в детстве не наигрались. Вот уже полдня выгуливают своих скотов, меряются, чей выше прыгает, и учат мелкого командам. Он, правда, визжит все что угодно, только не то, что нужно, и лошади немного нервничают.
Я постояла понаблюдала за этим развлечением минут двадцать, зевнула и пошла домой консультировать страждущих на форуме. И вот как раз когда я обдумываю, как бы потактичнее и попонятнее объяснить некоему зажиточному фермеру, что с его сыном все хорошо, а вот у него самого запущенная паранойя, мне звонит Алтонгирел.
То есть звонит он не совсем мне, а просто на местный большой бук, которым мы с Азаматом пользуемся неразличимо.
– А, – говорит, – это ты. Здравствуй. Где Азамат?
– Выгуливает детей и зверей, – отвечаю. – И тебе привет.
Алтонгирел откачивается сначала в одну сторону, потом в другую, как будто хочет удостовериться, что муж не стоит у меня за спиной, подслушивая разговор.
– Да нету его, – говорю. – Он на стоянке.
– Угу. – Алтонгирел усаживается поудобнее и вдруг пригибается к экрану и спрашивает шепотом: – Ну как они ладят?
– Последние пару дней ничего, – задумчиво склоняю голову. – Хотя Кир по-прежнему странноватый. Вроде все хорошо, всем доволен, вдруг смотришь – опять надулся. Вчера, например…
Я кратко пересказываю вчерашний эпизод с побитым пастухом. Алтонгирел смотрит на меня пристально и корчит самые невообразимые рожи. В конце он страдальчески потирает лоб и некоторое время молчит.
– Что скажешь, духовник? – спрашиваю.
– Наверное, хорошо, – медленно начинает Алтонгирел, – что Азамат двинул этому полудурку.
– Конечно, хорошо, – удивляюсь я. – Есть сомнения?
– Я в том смысле, – продолжает Алтоша, – что раньше бы он так не сделал. До твоего появления он принимал оскорбления как должное, никому даже в голову не приходило, что ему обидно…
Я нетерпеливо вздыхаю.
– Ну естественно, у него с тех пор повысилась самооценка! Если ты не заметил, его вообще-то Императором сделали, а такие вещи обычно влияют на отношение к себе, знаешь ли. Я поражаюсь, как этот козел посмел рот открыть. Это ж надо быть таким кретином, чтобы опустить сына Императора в его присутствии! На что он рассчитывал, интересно? Что Азамат глухой?
– В том-то и дело, – хмурится Алтонгирел. – Если бы этот мужик самого Азамата оскорбил, Азамат бы сдержался. Он вспылил из-за мальчишки. Это, конечно, тоже кое-что говорит об этом… как ты его называешь… самомнении. Пастух, конечно, идиот, но сама ситуация показательна: народ не принимает безродного князя.
– Но официально Кир – не безродный, – возражаю я.
– Ага. И все, конечно, верят.
– Хочешь сказать, Азамату что-то угрожает? – озабоченно спрашиваю я.
Алтонгирел пожимает плечами.
– Он сам себе главная угроза. Надо было найти мальчишке приличную семью на Гарнете, а лучше еще подальше, назначить пособие и расслабиться. Кого повоспитывать-то найдется, вон у тебя спиногрыз растет. А Азамату этот мальчишка важнее должности. Ну как так можно? – Алтонгирел тяжело вздыхает. – Теперь все время будут проблемы. Ну допустим, половина населения верит в вашу сказку. Но вторая половина уж точно догадывается, как все было на самом деле. Потому эти ваши пастухи и лошадей показывали плюгавеньких, чтобы пацан не зарывался, не думал, будто ему теперь все кланяться станут. А-а! – Духовник раздраженно отмахивается. – Вот упрямый шакал…
Это он про Азамата, я так понимаю.
– Алтонгирел, – окликаю я, пока у него перерыв в тираде, – а ты Кира принципиально по имени не называешь?
– Да нет, – пожимает плечами духовник. Потом поднимает на меня встревоженный взгляд. – И ты туда же? Азамат – я еще понимаю, он всю жизнь мечтал завести кучу детей. Но тебе-то какое дело, как я называю этот сборник проблем? Он ведь даже не твой.
– Ну-у, – я склоняю голову набок, – знаешь, мне как-то удобнее считать его своим, иначе приходится делить семью. Опять же, он-то не виноват, что безродный и что у Азамата из-за него проблемы. Да и потом, он довольно милый, особенно когда не психует. Вчера вообще был такая лапочка, я его своим молоком угостила, так он…
– Что-о  ты сделала?! – вытаращивается Алтонгирел, хватаясь за край экрана для устойчивости.
– Ну у меня осталось лишнее в бутылке, – раздраженно поясняю я. Подумаешь, какая невидаль.
Алтонгирел проводит руками по лицу и волосам, как будто умываясь.
– Ты все-таки больная на всю голову, – резюмирует он.
– Да ну тебя, – обижаюсь. – Что ни скажу, все плохо.
– Э-э, да нет, я… в хорошем смысле, – исправляется духовник.
Я ржу. Он еще пытается оправдаться, потом сдается.
– Вы с Азаматом в самом деле идеальная пара, – скрипит зубами. – Ты его в любом сумасбродстве поддерживаешь, да еще и опережаешь. Я вообще не представляю, как твои дикие выходки выглядят для этого вашего Кира. Он ведь, когда повзрослеет, станет важным человеком на планете.
Я соглашаюсь, что Киру с нами, раздолбаями, тяжело, прощаюсь и отключаюсь как раз перед тем, как мои возвращаются в дом. Едва Азамат показывается на пороге кухни, становится ясно: они снова повздорили.
– Что на сей раз? – тихо спрашиваю я.
Азамат устраивает Алэка в манеже, падает в кресло и устало трет лицо руками.
– Я уже ничего не понимаю. Мне кажется, я так долго не выдержу.
Кир, застывший у двери по стойке «смирно», при этих словах подбирается.
– А у тебя есть выбор? – поднимаю бровь. Мне не нравится, как Кир стоит. Как бы не рванул куда-нибудь. – Кир, иди сюда.
Ребенок осторожно приближается, поглядывая на дверь. Азамат смотрит в пространство. Я прихватываю Кира за плечи и направляю на диван, чтобы сидел рядом со мной и далеко от двери.
– Ну что вы там опять не поделили? – спрашиваю, поглаживая его по затылку.
– Ничего, – почти беззвучно отвечает Кир.
– Я просто попросил его пришпорить лошадь, – рассказывает вместо него Азамат. – После чего внезапно катание нам стало не интересно, и мы, не объясняя причин, развернулись и пошли домой. Я не понимаю, Кир. Я что, невежливо к тебе обратился? Или тебе показалось, что я недостаточно высоко оцениваю твои способности наездника?
Ребенок смотрит в пол блестящими глазами.
– Или вчера, – продолжает Азамат, – я недостаточно ясно сказал, что ты можешь выбрать любую лошадь и сколько угодно ее гонять, чтобы убедиться, что она тебе подходит? Или, может, твой конь сбил копыто, а я и не заметил, бесчувственный придурок?
Кир резко втягивает воздух, явно еле сдерживая слезы.
– Азамат! – шиплю я. – Перестань!
Но муж, похоже, разошелся не на шутку. Он встает и принимается мерить шагами кухню, непрерывно перебирая варианты.
– Или ты обижаешься, что я вчера не убил этого подонка? Я вообще считаю, что убивать людей – плохо, но ради тебя готов поступиться принципами. Может, ты хотел бы, чтобы я оставил место Императора и увез тебя куда-нибудь на другую планету, где бы никто не тыкал пальцем и не обзывался? В принципе можно и так, если тебе от этого станет легче. Надеюсь, ты не против, если Лиза и Алэк поедут с нами? – Азамат застывает напротив Кира со странным отчаянным выражением на лице. Ох-хох, да он не иронизирует, он это всерьез…
– Отстань от меня!!!  – взрывается Кир, подскакивая с места. – Я по горло нажрался твоими тупыми предложениями!!! Неужели так трудно – просто оставить меня в покое?! 
Ребенок дрожит, по щекам текут слезы. Азамат совершенно ошарашен. Я протягиваю руку успокоить Кира – Азамат его довел, конечно, это ясно, но, может, если он выговорится и выплачется…
Кир стартует с места по направлению к двери, и Азамат рефлекторно ловит его за руку.
– Подожди, Кир, ну давай все обсудим…
Ребенок дергается, как будто его током долбануло, и выкрикивает на пределе легких:
– Убери от меня руки, урод!!! 
Я разеваю рот, не зная, что сказать. Азамат отшатывается с таким видом, будто его побили плеткой. Кир, воспользовавшись свободой, скрывается за дверью – и я слышу, как хлопает входная.

Азамат стоит, глядя в пол, и слегка покачивается. Я сползаю с подлокотника дивана – и когда на него приземлилась-то? – и подхожу обнять мужа, но он не реагирует.
– Вот в чем дело, – тихо говорит он. Я понимаю, что он плачет. Прижимаюсь крепче. Азамат закрывает глаза. – Конечно, он не может долго меня терпеть. Кир очень красивый мальчик…
– Он очень похож на тебя, – замечаю тихо.
– На того, кем я когда-то был, – поправляет Азамат.
– Да у тебя шрамы-то уже почти не видны, – принимаюсь уговаривать я. – Цвет здоровый, кожа тянется, чувствительность нормальная. Подумаешь, неровно! Ты же его почти не трогаешь! И вообще, поначалу у него никаких претензий к твоей внешности не было. Дело в чем-то еще…
– Лиза, – Азамат прерывает меня с безысходной твердостью, – я бы сам с радостью был глухим. Или тупым. Но ты сама все слышала.
Как же я хочу возразить!.. Но – нечего.

Кир возвращается уже потемну. Я сижу внизу и раскладываю пасьянс в буке. Один за другим, один за другим. Злюсь, нервничаю, глупо себя чувствую. Азамат заснул, укачивая Алэка, и я так его и оставила в детской комнате на кровати Тирбиша. Бедный мой, весь день ходил совершенно убитый. На Кира зла не хватает – такое с отцом сделать! Ох, попадись ты мне…
Вот он попадается. Заходит тихо, осторожно прикрывает за собой дверь. Я сижу в темноте, он меня не сразу замечает, только когда я с клацаньем захлопываю крышку бука и выхожу на кухню. Вздрагивает, вжимает голову в плечи и пятится. Я сжимаю зубы – не потому что не хочу его обругать, а потому что муданжских слов у меня на такой случай недостаточно, а родные он не поймет. Молча, рывком открываю холодильник, достаю лотки с мясом и гарниром, бутылку молока. С грохотом ставлю все это на стол, распахиваю дверцу микроволновки и ухожу обратно в гостиную. Звукоизоляция в доме хорошая, Азамата не потревожу.
Кир начинает шуршать на кухне – выкладывает себе что-то на тарелку, ставит греть, остальное убирает. Наливает молока, убирает бутылку. Умывается. Достает ложку и садится есть. Я вижу его, только когда он подходит к раковине, остальное время – слышу. Я хочу пойти и залепить ему подзатыльник, но это не исправит ситуацию. Били его и раньше, и сильнее. И оставляли без ужина. Он не полюбит Азамата от того, что я поступлю с ним так же. От того, что накормлю и поглажу по голове, конечно, тоже не полюбит. А все остальное не важно. Так что пусть ест, мне не жалко. Ах да, еще же витамины.
Снова выхожу на кухню, Кир пригибается к тарелке, следит за мной из-под спутанных волос. Сейчас ведь изгваздает в жиру. Достаю баночку с шипучими таблетками, растворяю в стакане порцию, ставлю на стол перед Киром, не смотрю на него, не смотрю, иду в гостиную. Наверное, если я его тресну, станет легче. Вот прямо сейчас. А что будет потом? Он станет от меня шарахаться. Не поверит, что ему здесь желают добра. И то сказать, в данный момент я совершенно не желаю ему добра. Но если я доведу это до его сведения, Азамату не будет лучше. Азамат хочет, чтобы сын его любил. И чтобы отец его любил. А люблю его только я. И вынуждена терпеть этих двух козлов, как же они похожи! Может, Кир на самом деле – внебрачный сын Аравата? Он ведь хотел завести еще, да Ийзих-хон от него сбежала… Но нет, я же делала тест. И лучше забыть, что мальчишка похож на деда, иначе точно врежу.
Мои размышления прерывает сам Кир. Заходит в темную гостиную и топчется у входа, нерешительно покхекивая. Поднимаю голову.
– Простите… – хрипло начинает он и осекается, видимо, по моему лицу хорошо видно, что не прощу. – Мм… Мне мыться сегодня?
– Как хочешь, – по возможности бесстрастным голосом отвечаю я и возвращаю свое внимание к буку.
– Мн… кхм… а… где отец?
Я щурюсь на него, с трудом удерживаясь от замечания, мол, не заслужил ты право его отцом называть.
– Спит.
Кир кивает и замолкает, но не уходит. Я невидящим взглядом смотрю в бук и жду. Экран гаснет.
– Вы… сердитесь? – тихо и сипло спрашивает Кир.
Я отвечаю не сразу, чтобы не взорваться.
– Я в ярости, – говорю тяжело. – Я не хочу тебя видеть и слышать.
Он кивает и поспешно ретируется в кухню, а оттуда в прихожую. Надо надеяться, пошел к себе. Потому что если он сбежал… нет, я даже думать не хочу, что станет с Азаматом.
Я просиживаю внизу всю ночь. Даже гармарра не усыпляет сегодня. Только уже хорошо засветло понимаю, что можно попробовать лечь. Лифт стоит внизу, значит, Кир им не пользовался. Я не пойду проверять, у себя ли он. Мне хватило один раз обыскать весь дом, когда он пропал. Обойдется, много чести маленькому засранцу. Иду в нашу с Азаматом спальню – где нет Азамата – и падаю на постель, как есть, в домашних штанах и халате, не переодеваясь, даже не накрывшись одеялом. К счастью, засыпаю.

Глава 2

Днем меня будит Азамат. Он бледный и осунувшийся. Я недовольно ворочаюсь и понимаю, что отлежала шею.
– Лиза, – зовет муж, – ты не заболела? Скоро уже солнце сядет…
– Я поздно легла, – говорю, сажусь и принимаюсь растирать шею сзади. – Дай мне вон тот синий тюбик…
Азамат не просто дает мне тюбик, но и втирает содержимое в больное место.
– Ты сам-то как? – спрашиваю, расслабляясь под его уверенными руками.
– Ничего, – вздыхает он. – Кир сказал, ты его теперь ненавидишь.
– Ты с ним разговаривал? – удивляюсь.
– Ну так… Мы перекинулись парой слов. Я попытался с ним поговорить нормально, но он отмалчивается, а я не хочу навязываться. Если уж ему неприятно мое общество…
– А жирно ему не будет? – рыкаю я. – Он немного не в том положении, чтобы выбирать, общаться с тобой или нет! Тебе не кажется, что кто-то зажрался вообще? Поначалу дрожал, как бы не убили, а теперь, видите ли, отец ему рожей не вышел!
– Лиза, не кипятись. – Азамат устало упирается лбом в мой затылок. – С этим ведь ничего нельзя поделать. Он же не со зла, не нарочно. Не каждому дано терпеть уродство.
– Пациентов как-то терпит. И потом, Алтонгирелу вон тоже было не дано, однако научился, – напоминаю я.
– Да, но у него на это было пятнадцать лет, и он знал меня до того. Ты слишком многого хочешь от ребенка.
Я хочу плакать. Азамат даже не злится на него! Он это просто принимает как должное! Господи, куда я попала…
– Он хотя бы извинился? – спрашиваю без особой надежды.
– За что? – пожимает плечами Азамат. – Он ведь просто сказал все, как есть. А что на повышенных тонах – так я его сам дожал.
У меня нет сил спорить и доказывать, что Киру еще как есть за что извиняться. Алтонгирел полагает, что у Азамата выросла самооценка? Щаз-з. Хотя, может, она и выросла, только вчера снова упала ниже плинтуса. Господи, я даже не знаю, как выдержать хоть пять минут в обществе этого мелкого оборванца!
– Тебе принести завтрак? – читает мои мысли Азамат.
– Не надо, – мотаю головой. – Ты чем занят-то?
– Да так, упражнения делаю по учебнику, который твоя бабушка прислала.
– Я думала, ты закончил с ней заниматься.
– Ну, интенсивный курс закончился, теперь я только иногда сдаю ей чтение или грамматику. Вот, сижу учусь.
– А Кир?
– Гуляет с собакой. Я ему сказал, чтобы на закате возвращался ужинать, но до заката еще часа два.
– Понятно. Ладно, ты иди занимайся, я скоро спущусь.
Азамат меня оставляет, а я пытаюсь собраться с мыслями. Что делать, если не справляешься с ребенком? А что делать, если не справляешься со своим отношением к ребенку? Меня всю жизнь учили: не ладится дело в семье – обратись к специалисту. Пусть у меня есть сертификат самостоятельного родителя и я не обязана раз в месяц ходить на консультации с семейным психологом. Но не обязана – не значит не могу. Я имею право получить поддержку в трудный момент, и от этого моей самостоятельности не убудет. Вот бабушка, когда маму растила, регулярно обращалась за консультацией, потому что свято верила, что сертифицированный психолог лучше знает, отчего ребенок безобразничает и как с ним поступить. И мама выросла настолько здоровым человеком, что даже Алтонгирел заметил, хотя бабушка – тот еще монстр. Со мной и Сашкой мама, правда, по консультациям не таскалась, но мы были тихими, целеустремленными детьми, и с нами лучше всего работала политика невмешательства. Короче говоря, маме повезло. А мне нет. А раз нет, значит, нужно поступать как бабушка. То есть обратиться к специалисту.
Мне становится легче уже от одного того, что я приняла это решение. Теперь осталось понять, к кому бежать. Очевидный вариант – связаться с каким-нибудь рекомендованным профи с Земли, но он мне не нравится по двум причинам: во-первых, конфиденциальность консультации может быть нарушена по политическим соображениям, а мне совсем не хочется, чтобы в случае конфликта Муданга с Землей у наших чинуш были в руках такие козыри, как внебрачный сын Императора. А во-вторых, ситуация на Муданге настолько сильно отличается от земной, люди тут думают настолько иначе, что земной специалист может и не разобраться.
Так что обращаться надо к кому-то из местных. Стандартный вариант – к духовникам – отпадает, потому что Ажгдийдимидин сам с предрассудками, а Алтонгирел уже посоветовал все, что мог, и это было симптоматическое лечение. Про других духовников мне и думать боязно. Остаются мирские Старейшины, например… Унгуц. Кстати, мне еще когда Ажгдийдимидин рекомендовал к нему обратиться по вопросам воспитания! Будь он нормальным человеком, я бы послушалась, а так… Ну ладно, не стоит больше откладывать, звоню сейчас же!

Унгуц принимает вызов сразу, как будто ждал звонка.
– А-а, Лиза-хян! – радуется он, и мне становится теплее от его улыбки и не хочется омрачать его веселое лицо моими тоскливыми проблемами. – Я все думаю, когда же ты позвонишь? Неужто советы старого Унгуца уже никому не нужны?
– Ой нужны! – говорю с чувством. – Вы себе не представляете, как нужны. Причем нужнее всего они были пару месяцев назад, но, может быть, еще не все потеряно.
Унгуц ставит бук на пол и откидывается на подушки.
– Ну рассказывай, что у вас там стряслось.
И я рассказываю все с самого начала, с того, как мы снимали Кира с крыши, – и до вчерашнего нашего куцего разговора.
Унгуц кивает, гримасничает, иногда посмеивается, качает головой. Даже вчерашние события его не печалят, и я начинаю волноваться, вдруг он отмахнется от меня, не воспримет нанесенное Азамату оскорбление как повод для переживаний.
Наконец моя история заканчивается. Унгуц еще некоторое время сидит и задумчиво кивает. Потом начинает говорить:
– Кто бы мог подумать, что Азамат способен настолько подавить своего подопечного. Мальчик-то с амбициями…
– Что бы там Азамат ни сделал, – глухо отзываюсь я, – он не виноват, что Кира не устраивает его физиономия.
Унгуц отмахивается:
– Не думаю, что у него на самом деле такой утонченный вкус. Скорее, он просто хотел сказать Азамату что-нибудь ужасно обидное, а это подвернулось на язык.
– Он преуспел, – поджимаю губы. – Еще бы понять зачем.
– Это-то как раз ясно, – поднимает брови Унгуц. – Хотел дожать до предела, чтобы все про него всё окончательно поняли.
– В смысле… – хмурюсь я, – адаптация? Хотел посмотреть, что будет, если мы всерьез разозлимся?
– Не думаю, – мотает головой Унгуц. – Он уже и так понял, что вы не станете его наказывать, как было принято в приюте. Скорее, мальчик просто не понимает, зачем вы тратите на него столько сил. Особенно отец, конечно. Ты-то правильно его, раз-раз, к работе приставила, тут помоги, там сделай, за хорошее поведение гостинец. Это он понимает, тебе нужны в хозяйстве руки, поэтому ты его терпишь. А Азамат, наоборот, зачем-то откладывает работу и свои нужды, чтобы с ним, Киром, возиться. В приюте такого никогда не было, кому он там нужен, заниматься с ним. За любое благо нужно платить, а чем – непонятно. Потом, Азамат не рассчитал сложность заданий, а мальчик решил, что не справляется, не заслуживает отцовского внимания. И перестал заниматься, потому что, ну, чего хорошему человеку, да еще Императору, тратить время на бездаря? А потом пошло-поехало. Он чувствует себя лишним в семье, старается ни в чем не участвовать, но Азамат все равно его вынуждает, все пристает с вопросами, с предложениями, тратит свое время, да еще обижается, вон другого хорошего человека побил… Парень старается поменьше бывать дома, чтобы поменьше привлекать к себе внимания. А вчера Азамат, как ты справедливо заметила, его «дожал». Это ж надо – предложить ради одного маленького Кира бросить пост, планету, друзей и чуть ли не семью! Мальчик понял, что единственный способ восстановить справедливость – это так насолить отцу, чтобы тот его выгнал. Вот и все.
Я пялюсь в экран стеклянными глазами. Да. Давно надо было поговорить с Унгуцем. Очень давно. Он действительно все поставил на свои места. И мне бы, конечно, в голову не пришло, что у Кира такие идеи. На Земле даже приемные дети считают себя центром Вселенной и твердо знают, что им все должны. Я просто никогда бы не подумала, что ребенок может считать себя недостойным чьего-то внимания. Это ненормально и болезненно. Чертов Муданг.
– Лиза-хян? Ау, ты здесь? – с усмешкой окликает меня Унгуц.
Я возвращаюсь в реальность.
– Угу… Старейшина, но что же мне теперь делать?
– А вот это хороший вопрос, – грустнеет Унгуц. – Хорошо бы попытаться поговорить с мальчиком. Объяснить, что он все не так понял. Но это будет тяжело, даже если с тобой он в принципе согласен разговаривать. Азамата лучше пока вообще не тормоши.
– Но я же должна ему сказать, что его внешность тут ни при чем!
– Вряд ли он поверит, – вздыхает Унгуц. – Боюсь, что тебе придется потерпеть его кислую физиономию до тех пор, пока Кир сам ему все не объяснит.
– Это может быть еще через полгода! – ужасаюсь я.
– Может, – кивает Унгуц. – Но если ты сейчас попытаешься все объяснить Азамату, он только усвоит, что сам виноват в несчастьях ребенка. Ты этого хочешь?
Я живо себе представляю, как Азамат кидается вымаливать прощения за свою нечувствительность и запугивает ребенка так, что тот пешком уходит обратно в приют. И правда, пожалуй, нужно начинать с другого конца.
– Чем я еще могу тебе помочь, доченька? – ласково улыбается Унгуц, следя за моими гримасами.
– Наверное, пока ничем. Попробую поговорить с Киром, если он явится к ужину, конечно. Спасибо вам, Старейшина, – с душой добавляю я. – Никогда больше не пренебрегу вашим советом.
– Да-а, – отмахивается Унгуц. – Ничего я тебе особенного не присоветовал. Азамат мог бы все то же сказать, если бы свое детство вспомнил. Я ведь по нему сужу. Он хоть и не безродный, но у Аравата под палкой привык чувствовать себя виноватым во всех невзгодах. Ладно, иди, перебирай свою крупу, авось какая каша сварится…

Азамат на кухне за пиалой с перченым чаем ковыряет упражнение на первое лицо глаголов.
– Какой-то у тебя странный язык, – говорит. – По законам все складывается, а в словаре написано, что так не бывает…
– Что, например?
– Да вот, тут слова-исключения. Как это может быть, что нельзя сказать «я победю»? Что это за пессимизм такой?
Я начинаю смеяться.
– Надо просто как-нибудь в обход сказать, типа «одержу победу».
Азамат пожимает плечами.
– Или вот еще. «Сосать» – «сосу», так почему не «пылесосу», а «пылесошу»?
– Потому что не «пылесосать», а «пылесосить», – хохочу я.
– Странный язык. – Азамат качает головой, глядя, как я угораю. – Но я рад, что тебя повеселил.
– Где тут у тебя завтрак? Или обед… Я готова к принятию пищи, – говорю, отдышавшись.
– На плите суп-пюре… только в большой кастрюле, а в маленькой – это обед Алэка остывает. – Азамат вдруг как-то мрачнеет и добавляет: – Кир отказался помогать его варить.
Я поджимаю губы. В принципе логично, если он добивается, чтобы мы его вытурили.
– Я говорила с Унгуцем, – сообщаю. Азамат смотрит на меня с надеждой. – Он кое-чего предположил. Все-таки Кир не думает о тебе так, как сказал. Он просто хотел тебя позлить.
Азамат склоняет голову и не отвечает.
– Послушай, – продолжаю. – Расскажи-ка мне поподробнее, из-за чего у вас вчера начался скандал?
– Да на пустом месте, говорю же. – Азамат нехотя отрывается от экрана. – Он плелся за мной еле-еле, я его раз подогнал, два подогнал, а он все сзади тащится. Я сбавил скорость, чтобы с ним поравняться, так он еще сбавил. Я говорю, у меня нет столько времени, чтобы с твоей скоростью ползти до Желтых Камней, а он развернулся – и назад галопом.
Задумчиво киваю. Очень похоже на то, что говорил Унгуц. Азамат снова утыкается в свои упражнения.
Я ем в тишине, потом подкармливаю Алэка молочком. Режим летит к чертям. Муж напряженно долбит по клавишам, заполняя пропуски в предложениях. Мне больно на него смотреть. Не знаю, как высижу до тех пор, пока удастся поговорить с Киром.
– Пойду прогуляюсь, – говорю.
Азамат кивает, хотя я не уверена, что он меня услышал.
Я надвигаю высокие меховые сапоги, вставляюсь в короткую шубу и выхожу. На улице свежо, небо подернуто очень тонкой дымкой облаков, даже солнышко просвечивает. Ветра почти нет. Для прогулки хорошая погода. Я обхожу вокруг дома, проверяю, не выглядывают ли мамины растения из-под снега – кто-то из сыновей сторожа должен был их укрыть. Некоторое время торчу на берегу, любуясь Долом, прекрасным во все времена года. Потом разворачиваюсь и топаю по самой широкой тропинке просто потому, что она самая широкая. От нашего дома есть три тропы – на запад по берегу, на северо-восток в лес и на север к стоянке унгуцев, а оттуда в степь. Вот в ту степь я и ползу без особых идей.
Стойла, построенные в углу стоянки еще до войны, открыты, лошадей в них нет. Оглядевшись, замечаю двоих серых слева, под крутым склоном. Они щиплют сухую траву, торчащую между камней. Видимо, их выпустили погулять. На горизонте в степи маячит третий, кажется, со всадником. Вот, значит, где Кир гуляет, когда возвращается домой в ночи. А ну-ка…
Я спускаюсь по склону туда, где топчутся серые кони. Один стоит довольно близко, и я его подзываю. В упор не помню, как подзывать муданжских лошадей, да и имен этих скотов я не уловила, поэтому обхожусь универсальным:
– Пс-ст!
Как ни странно, конь поднимает голову и подходит поближе. Склон достаточно крутой, чтобы я смогла залезть на спину лошади сверху, хотя, конечно, корячилась долго. Хорошо хоть вышла в штанах. Однако серая громадина вытерпела мои издевательства без возражений, и я все-таки уселась верхом. Только теперь вспомнила, что управлять лошадью мне нечем. Мужики как-то их по шее хлопают… Ох, нашла я опять приключений на свой главный мыслительный орган!
– Давай-ка потихонечку во-он туда, за Киром, – негромко предлагаю я коню. Помню, что, если кричать, они ускоряются. – Только медленно, понимаешь, ме-е-едленно.
Конь некоторое время стоит в задумчивости, но я не помню, каким словом его запустить, так чтобы не сразу в галоп. Наконец он трогает шагом в нужном направлении, и я облегченно выдыхаю. Растопыриваю пятки, чтобы не дай бог не пришпорить это исполинское существо. Мне за его ушами цели-то не видно.
Однако конь подвозит меня ровнехонько к Киру. Не знаю, понял ли он мою просьбу или просто пошел к человеку, который может объяснить доступно, что мне нужно от бедного копытного. Кир смотаться не пытается: сидит верхом, повернувшись ко мне боком, и смотрит выжидательно.
– Привет, – говорю осторожно.
– Здравствуйте, – еще осторожнее отвечает Кир.
А вот бы я еще знала, как продолжить этот разговор. Ладно, попробуем в лоб.
– Кир, послушай. Если ты добиваешься, чтобы мы вернули тебя в приют, то зря. Мы никогда этого не сделаем.
Он сдвигает брови.
– Почему?
– Потому что за каждым нашим чихом следит вся планета. Все знают о тебе. Ты существуешь для огромного количества людей. Ты не можешь просто исчезнуть, как будто тебя никогда не было.
– А если я не хочу с вами жить?
– Почему не хочешь?
Кир отворачивается и молчит.
– Нет уж, дорогой. – Я складываю руки на груди. – Если ты хочешь каких-то изменений, будь добр, объяснись.
Ребенок пару раз глубоко вздыхает и наконец выдает:
– Вы мне не нравитесь. Мне было лучше в приюте.
Он настолько откровенно врет, что мне даже становится его немножко жалко. Наверное, ему было очень трудно это сказать.
– Чушь, – отмахиваюсь, и его лицо вытягивается. – Если ты хочешь заслужить расположение отца, никогда не ври.
– Я не хочу! Мне не нужно его расположение!
– Еще как нужно, – возражаю я. – Ты просто отчаялся его получить. А зря. Азамата очень легко обрадовать. Но обидеть – еще легче.
– Да он вообще сумасшедший! – выкрикивает Кир так истерично, что его конь делает пару шагов назад и прядает ушами. – Вы слышали, что он сказал?! Он хочет все бросить и улететь отсюда из-за меня! Я его позорю! Почему он не может просто меня отослать?!
– Кир, успокойся. У меня от твоих воплей лошадь нервничает. Азамат просто хочет, чтобы тебе было хорошо. Нормальные отцы обычно этого хотят. Он не понимает, почему ты не хочешь с ним общаться. Пойди и объясни ему все, попробуй договориться.
Кир опускает глаза и закусывает губу.
– Он что, сам не понимает, что я ему не нужен?
– Ты ему очень нужен, – вздыхаю. – А вот быть Императором он никогда не хотел. Люди решили за него, и он не смог отказаться. Ему это тяжело дается, он так же, как и ты, боится всех разочаровать. Ему гораздо интереснее с тобой кататься на лошадях, чем сидеть во дворце и составлять документы. Не усложняй ему жизнь, Кир, пожалуйста.
– Да это он все усложняет! Что во мне такого интересного? Давно бы уже забыл про меня и горя не знал.
– Он не может про тебя забыть. Я же говорю, ты уже существуешь. Для него и для всех. Все, пути назад нет, ты не можешь стать опять неизвестным и никому не нужным. Ты не можешь все бросить и начать заново. У тебя нет другого выбора, кроме как помириться с отцом. Ты все равно останешься с нами, как бы ты ни ругался и ни выпендривался. Ты только причинишь ему боль, как вчера, но это все равно  ничего не изменит. Так что перестань создавать всем проблемы, извинись перед ним и смирись с мыслью, что он хочет  тратить на тебя время.
– А вы не можете… – Кир сглатывает, – убедить его меня выставить?
Я раздраженно вздыхаю.
– Максимум, что я могу тебе предложить, – это отправить тебя учиться на Землю, к моей маме. Может быть, на это он согласится. Но для того чтобы туда поехать, тебе все равно придется сначала выучить два языка, законы, обучиться водить и еще куче всего.
Кир таращится на меня огромными глазами.
– Вы думаете, я могу полететь на Землю ?
– Если помиришься с отцом и сдашь экзамены, то да, – решаю я.
– И ваша… ваша мама разрешит мне там жить?
– Да, она что угодно разрешит, – пожимаю плечами. – Вот уж кто не будет тебя донимать своей назойливой заботой.
Кир переводит дух, потом сужает глаза и косится в мою сторону.
– Вы на меня больше не сердитесь?
– Сержусь, – киваю. – Ты меня вчера очень, очень разозлил. Меня уже почти год никто так не злил.
– Тогда почему вы сюда пришли? – хмурится Кир.
– Потому что я, в отличие от тебя, знаю, что, если сидеть в углу и злиться, ничего не изменится. И пока ты не извинишься, я не хочу с тобой иметь никакого дела.
Кир набирает побольше воздуху и выдыхает:
– Простите, пожалуйста, я больше так никогда не сделаю!
– Да не передо мной, идиотина, – качаю головой. – Перед отцом извинись. Ты его  обидел. Ты знаешь, сколько сил я потратила, чтобы убедить его не стесняться своей внешности? Сколько долгих-долгих разговоров, интриг и скандалов мне пришлось устроить, чтобы Азамат перестал считать себя хуже других. А ты вчера все это уничтожил одним словом! Так что иди теперь и объясняй отцу, что ты просто хотел его позлить.
Кир слушает меня, пожевывая губу, потом обреченно кивает и направляет лошадь к стойлам. Моя, к счастью, идет следом.
На полпути нас накрывает большая тень. Задираем головы и видим, что на стоянку метит приземлиться какой-то незнакомый унгуц. Переглядываемся и прибавляем ходу. Лошади нервничают. Пока мы огибаем крутой склон и взбираемся по кривой тропинке, унгуц как раз садится, и из него вытряхивается Арон. О боже. Он ведь собирался прилететь, чтобы пойти на охоту. Я прямо чувствую, как у меня вытягивается лицо.
– Хотон-хо-о-он! – радостно приветствует меня деверь. – Никак встречаете?
– Честно говоря, мы тут просто гуляли… с Киром. Я даже не знала, что ты сегодня прилетишь…
– Как же! – Арон разводит руками. – Мы с Азаматом ведь договаривались. Он, что ли, забыл вам сказать?
Пожимаю плечами:
– Может, и говорил, да я забыла.
– Ну ничего страшного! – радостно отмахивается Арон. – Я пилота отпущу, как вы думаете? Вернемся-то вместе, наверное?
Я мысленно кривлюсь, представив себе отпуск в одном доме с Ароном, ну да ладно, если сильно достанет, вызовем ему из столицы другого пилота, а то еще этого придется куда-то девать.
– Да, отпускай, конечно, – мило улыбаюсь я. – Что же ты собственным унгуцем до сих пор не обзавелся?
Арон при помощи незнакомого мне пилота вытаскивает из багажника несколько огромных сумок с вещами. Не иначе зимовать тут собирается.
– Ой, да не люблю я все эти машины с кнопками, того гляди сломаются.
Я дергаю Кира за рукав.
– Видишь, как твой отец своего брата разбаловал? – шепчу. – И тебя так же разбалует, потому что не может сказать «нет».
– Я не боюсь кнопочек, – ворчливо шепчет Кир.
– Зато ты боишься не оправдать его надежд.
Кир прожигает меня взглядом.
– Что? – оборачивается Арон.
– Я говорю, куда ты наволок столько одежды? – повышаю голос. – У нас тут и пойти-то в ней некуда.
– Ой, да я не глядя все свалил, не на себе же тащить. Кир, сынок, помоги, а то рук не хватает.
Кир от такого обращения вздыбливает шерсть на загривке, но послушно шагает вперед, подхватить последнюю сумку. Я его останавливаю.
– Вон лошадь возьми и навьючь, на нее все сразу влезет.
– Ой, точно, – спохватывается Арон и принимается довольно бестолково вешать мешки на спину второго серого коня, который смотрит на него как на назойливое насекомое.
Кир не выдерживает и все-таки идет помогать, а потом загоняет наших коней в стойло и закрывает. Я тем временем оставляю орнаментальный автограф на лобовом стекле унгуца, выслушивая медовые речи пилота, которому внезапно подвернулась счастливая возможность посмотреть на меня вблизи. Наконец можно идти домой.
Арон всю недлинную дорогу весело треплется о том, как замечательно выздоровела его дочка, хотя жена по-прежнему боится к ней подходить, о динамике цен на овец и дифжир, о погоде и поставках фруктов с юга. Я киваю и рассеянно поддакиваю. Как же он не вовремя…
Азамат удивленно привстает из-за стола.
– Арон? Ты уже приехал? А я думал, ты только в первое новолуние соберешься.
– Так ведь уже первое новолуние! – радостно улыбается Арон.
Азамат хмурится и прижимает какую-то кнопку на часах.
– Нет, до него еще два дня.
– Да? – поражается Арон. – Ого, значит, я обсчитался? Вот это да! Ну это же ничего страшного, правда?
– Конечно, – улыбается Азамат. – Я всегда рад тебя видеть. Кира ты знаешь, так ведь?
– Да, да. – Арон рассеянно оборачивается к Киру. – Мы встречались.
– Замечательно. Ничего, если мы тебя положим на третьем этаже? Там мебели нет, зато просторно.
– А, я помню. Конечно, у меня даже собственные дифжир с собой, тебе вообще не о чем беспокоиться. У тебя тут подъемник был, кажется…
Азамат напоминает брату, как пользоваться лифтом, и провожает его наверх со всеми сумками. Я только головой качаю. По-моему, на охоту с ним ходить небезопасно. Кир хмыкает, моет руки и принимается выгружать из посудомоечной машины чистые тарелки. Мне кажется, он начинает привыкать к чистоте, или ему просто нравится возможность пользоваться водой когда угодно и в любых количествах.
Однако Азамат, кажется, действительно рад приезду брата. Он оживляется, убирает со стола бук, расспрашивает о здоровье племянницы. Арон говорит без умолку, но Азамат с удовольствием слушает. Кир присаживается в углу комнаты и делает вид, что ковыряется в телефоне, но то и дело поглядывает на отца и дядю. Я играю с Алэком в манеже.
Азамат принимается готовить ужин под басни Арона о потрясающей похлебке, что тот умеет варить из какой-то дикой птицы.
– Я их о прошлом годе подстрелил десять штук, представляешь? Десять! – обильно жестикулируя, рассказывает он. – Столько сразу ни за что не съесть, а замораживать жалко, они от этого портятся. Ну я уж и нажарил, и навялил, и засолил, руки уже отвалились мясо это разделывать. Пришлось из последней суп сварить. И ты знаешь, так здорово получилось! С тех пор только так их и готовлю. Даже Воробей хвалил, представляешь? Он в гости как раз зашел тогда.
– А кто это, Воробей? – уточняет Азамат.
– Ты что, не знаешь Воробья? Это ж брат Старейшины Асундула, знаменитый охотник! Мы с ним еще три года тому на медведя ходили, во-от это было дело…
К тому моменту как ужин готов, меня уже мутит от бесконечных охотничьих рассказов про то, кто при каких обстоятельствах обделался со страху, какого лесного зверя как потрошат и кто нажрался медвежатины до отрыжки. Кир, однако, слушает раскрыв рот.
– Лиза, садись. – Азамат выдвигает мне стул у стола.
– Знаешь, я что-то не хочу. Я же недавно обедала.
Азамат сразу так расстраивается, что мне даже неуютно становится. Видно, он еле держится в приветливом настроении.
– Я чуть-чуть попозже присоединюсь, – обещаю. – Вот Алэка покормлю…
Сгребаю мелкого, который, впрочем, пока есть не просит, и ухожу подальше от застольного разговора.
Когда Алэк засыпает, я решаю, что достаточно проветрилась, чтобы пойти попить чаю, и двигаюсь к лифту, где налетаю на выскочившего с лестницы Кира, который светится как парадный диль.
– Отец возьмет меня на охоту! – выпаливает он, едва завидев меня.
– Это очень интересно, – говорю. – А ты извинился?
– Нет, – тушуется Кир. – Ну, не буду же я при Арон-хоне…
– Кир, мне неинтересно, когда, где и в чьем присутствии ты будешь извиняться. Но пока ты не поговоришь с отцом, никакой охоты.
– Но отец уже сказал, что берет меня! – возражает парень.
– Он-то, может, и берет, а вот я не отпускаю.
И решительно иду вниз. Кир плетется следом, поникший. Но меня печальными глазками не проймешь. Азамату намного хуже, настолько, что он даже не подумал этого оболтуса наказать. Я строевым шагом врываюсь в кухню. Там густой запах жирной, перченой еды, мужики сидят потягивают хримгу. Вообще атас. Азамат пьет только по праздникам.
– Дорогой, можно тебя на пару слов? – говорю негромко, но убедительно.
– Да, конечно, – рассеянно кивает он и с трудом встает из-за стола.
Мы выходим в коридор, где топчется унылый Кир.
– Во-первых, ты чего напиваешься? – спрашиваю.
Он пожимает плечами.
– Да так… Арон привез домашнюю хримгу, почему бы не выпить? Я с ним не так часто вижусь, тем более ужинаю.
– Понятно… Ладно, вот что. С какой стати ты берешь Кира на охоту?
– Так давно же собирались…
– Да, и что, по-твоему, он заслужил?
– Ну ладно тебе, Лиза. – Азамат отмахивается. – Мы же все обсудили вчера. Я сам виноват. Ну что тебе, жалко, что ребенок погуляет немного?
– Я считаю, что после вчерашнего он не имеет права на развлечения.
– Ты очень строгая, – пьяно вздыхает Азамат. – Тебе-то он ничего не сделал, а я не сержусь.
– Я заметила, – цежу. – И меня это сильно печалит. Может быть, ты хотя бы поговоришь с ним сейчас? У него есть что тебе сказать.
– Зна-аю я все, что он мне может сказать, – тянет Азамат. – И слушать этого не хочу. Лиза, мне уже все равно, хочет на охоту – пускай идет, может, не так сильно будет меня ненавидеть.
– Азамат! – ахаю я, но он уже идет обратно в кухню. – Постой, мы не закончили! Ты рехнулся совсем, что ли? Я так ни одного из вас никуда не отпущу!
– Лиза-хон, что за шум? – пьяно скалится Арон из-за стола. – Присоединяйтесь!
– Азамат, это никуда не годится! – продолжаю я, игнорируя Арона. – Ты не можешь вот так ему все позволять, просто чтобы ему понравиться. Хорошо, пусть будет другое наказание, но нельзя оставить все как есть!
– А, так юный князь провинился? – доходит до Арона. – Так всыпь ему ремнем, как отец, бывало, и дело с концом.
Азамат вскидывается.
– Я никогда  не буду бить своих детей! – рыкает он так неожиданно и громко, что мы все приседаем.
– Почему? – удивленно спрашивает Арон. – Это очень здорово помогает.
– Потому! – продолжает Азамат тем же грохочущим голосом. – Тебя отец бил, может, раз в год. А меня несколько раз в месяц! Я  знаю, каково это!
– Ох ты ж, – бормочет Арон, сползая немного по спинке стула. – Нет, ну дело твое, конечно… А что он натворил-то?
– Да ничего особенного, – буркает Азамат. – Наговорил мне гадостей, повысил голос. Забудь. Все в силе.
– Не-е-е, – внезапно возмущенно протягивает Арон и стучит кулаком по краю стола, с трудом попадая. – Ты что, брат! Если б мой мне нахамил, он бы еще неделю сидеть не смог! Нетушки, такого засранца на охоту брать нельзя. Ты что, Азамат, совсем парня распустил. Я с ним вместе не пойду. Пускай сначала заслужит. А то ишь, глаза горят, пострелять охота! Никакой охоты!
Я даже не знаю, радоваться или нет, что Арон подключился к разговору. С одной стороны, он прав, и Азамату полезно напоминание, кто в доме хозяин. С другой, эти варварские представления… неудивительно, что сын Арона такой странный, если отец его регулярно избивает.
Азамат некоторое время мечется и хмурится, но в конце концов сдается.
– Ладно, все отменяется. Кир, иди спать. Немедленно.
Ребенок одаривает меня хмурым взглядом и уходит, не сказав ни слова.
– Азамат, я тебя очень прошу, поговори с ним, – напоминаю я.
– Завтра поговорю, – буркает Азамат. – Сейчас я слишком пьяный.
Я тяжело вздыхаю и иду к себе в кабинет за таблетками от похмелья. Вот уж не думала, что их надо держать в кухонной аптечке.

Спать Азамат ложится с краю кровати и отвернувшись от меня. Бормочет что-то про то, что я не люблю запах хримги, и засыпает. Мне ничего не остается, как последовать его примеру.

Меня будит радионяня. Спросонок оглядевшись и поняв, что Азамата рядом нет, я нашариваю тапки и несусь в детскую. Все хорошо, малыш проснулся и требует завтрак и чистый подгузник. Однако муж меня разбаловал, я как-то привыкла, что по утрам деточку обслуживает кто-то еще.
Когда я спускаюсь вниз и обнаруживаю, что на кухне даже не пахнет завтраком, у меня закрадываются неприятные подозрения. Азамат не обнаруживается ни в одной из комнат, и Кира тоже нет. На третьем этаже под восемью одеялами мирно дрыхнет Арон. Ну хоть этот никуда не делся. Снова спускаюсь вниз, накидываю куртку поверх себя и мелкого и тащусь на стоянку. Стойла закрыты, но в них только одна серая лошадь. Значит, поехали кататься. Ладно, может, поговорят. Возвращаюсь в дом и на всякий случай проверяю чулан – и высказываюсь, как Алэку лучше бы не слышать. Двух ружей нет, не считая того, что Кир утопил. Значит, Азамат, вместо того чтобы не брать Кира, решил не брать Арона. Отлично. Боже, лишь бы вернулись целыми. А то один психанет, другой распереживается… Ну, муженек, ну я тебе устрою…
Арон спит долго и спускается совершенно разбитый.
– Ох, ну я вчера и напился… – стонет он. – Хотон-хон, у вас ничего нет от головы?
Меня подмывает ему мстительно отказать за то, что мужа опоил, но выслушивать его стенания тоже не очень хочется, да еще, не дай бог, испачкает мне пробковый пол…
– На, проглоти, запей водой.
После таблетки Арон быстро приходит в себя и начинает озираться.
– А где Азамат?
– Пошел на охоту с Киром, – невозмутимо сообщаю я.
– Вот те раз! – восклицает Арон. – Ну он дает. Вчера же договорились! А, вечно под ним гвоздь в подушке. Ну ладно, давайте я хоть завтрак сделаю…
Пока Арон готовит, я берусь за начатый гобелен. Не вязать же шарф Киру, когда он так себя ведет! От гобелена у меня сделана треть – лента узора по краю, кусочек пейзажа и ноги. Весь день я маньячно строчу ряды, иногда прерываясь на попытки позвонить Азамату. Но он вне покрытия, а над ухом непрерывно зудит Арон – что-то рассказывает о своих детях, о детстве Азамата, о том, за что ему влетало и как именно, как страшно сердился отец… Судя по этим воспоминаниям, Ийзих-хон была права. Аравата и правда больше всего бесило, что Азамат не честолюбив.
Байч-Харахи возвращаются затемно. Я слышу ржание, беру сковородку поувесистее и встаю сбоку от входной двери. Увы, реакция у Азамата хорошая, и он ловит сковородку в воздухе, войдя первым.
– Он извинился! – быстро и весело говорит муж.
– Да ну! – поражаюсь я.
– Да-да, – часто кивает Азамат, и по тому, как светится в темноте прихожей его физиономия, я понимаю, что так и есть. – Мы все очень подробно обсудили.
Кир топчется в дверях, тайком улыбаясь.
Я прищуриваюсь.
– Что, прямо утром встал и извинился?
– Лиза, ну что ты придираешься! – Азамат закатывает глаза. – Я тебе сообщаю факт: он извинился. И мы хорошо провели время. Тебе так принципиально, в какой последовательности?
Я вздыхаю:
– Ты неисправим. Чего наохотили-то?
– У-у… Всего-всего. Куропаток, фазанов, кроликов. – Он потрясает большим мешком, к счастью, непромокаемым. – А у Кира вон степная антилопа.
Я только теперь замечаю, что у Кира через плечо перекинута какая-то палка. При ближайшем рассмотрении это оказываются задние ноги с копытами.
– О боже, – отшатываюсь. – Ясно, я лучше на кухню не пойду.
– Сковородочку отдай. – Азамат тянет за ручку. – Нам пригодится.
И весело подмигивает, отчаливая в направлении кухни.
Кир скалится, как сытая акула, поудобнее пристраивает на плече жилистые ноги зверя и аккуратно ставит ружья в чулан.
– До чего вы с отцом договорились? – спрашиваю.
– Ну, сначала я честно думал, он меня пристрелит, – сознается Кир. – Такой мрачный был и все ружьем клацал. Я даже заговорить с ним боялся. Но потом как дичь пошла, как-то отмяк… В общем, я ему объяснил, что просто хотел его позлить, потому что меня бесит, что он из-за меня забивает на работу и ссорится с людьми. Он та-ак обрадовался! – Кир широко раскрывает глаза. – И стал мне объяснять, что так и должно быть, и все такое. В общем, мы поторговались, что я до двенадцати лет терплю его, э-э, как он это назвал, заботу, а потом, как вы предложили, поеду учиться на Землю. Он разрешил! Конечно, мне кучу всего надо выучить, но он сказал, что я успею, даже если буду заниматься всего час в день, представляете? Мне кажется, я этот всеобщий язык никогда не запомню, но он обещал помочь и сказал, что у меня хорошая память. И еще! – Кир понижает голос, но глаза у него горят ватт на сто: – Он сказал, что сделает мне лук к соревнованиям на Белый День!
Я только головой качаю. Не ругать же их теперь, когда они наконец-то расхлебали эту бодягу. Помирились – и слава богу. Хотя бы и тому, которому я гобелен плету. Учок, или как его там…
– Кир! – Азамат высовывается из-за двери кухни. – Ну где ты застрял, иди, Арон хочет посмотреть на твою добычу!
– Иду-иду! – И Кир радостно уносится вслед за Азаматом – хвастаться достижениями.

Глава 3

На следующий день я просыпаюсь раньше обычного и спускаюсь вниз, где Азамат с Киром продолжают заготавливать настрелянную вчера дичь.
– Здрасте! – радостно приветствует меня Кир, отрываясь от разделки степной антилопы.
Я не сразу понимаю, что в нем изменилось со вчера. Потом доходит: волосы обкорнал.
– Ой! – говорю я, имея в виду, что жалко красивые волосы. Потом вспоминаю смысл этого действия и уже с другой интонацией повторяю: – Ой.
Кир хихикает и встряхивает косматой головой. Обстригся он не под ноль, а где-то до середины уха, криво – видно, что сам, – и теперь эти патлы под разными углами торчат во все стороны.
– Доброе утро. – Азамат выходит из гостиной и целует меня в затылок. Светится он, как лазерный прожектор. Еще бы – сын признал!
– Как у вас тут интересно, – наконец нахожу слова я. – Кир, когда закончишь в мясе возиться, давай я тебя подровняю, что ли…
– А вы умеете стричь? – удивляется ребенок.
– Ну так…
– Да ладно, Лиза. – Азамат ставит на стол рядом с Киром пустую кастрюлю, с которой вошел. – Доедем до столицы, там придворный цирюльник подровняет. И вообще, по-моему, ему так идет. – Муж с удовольствием рассматривает Кира, склонив голову набок. – Можно будет особо выступающие перья покрасить, получится живописно.
Кир пожимает плечами и сваливает длинные куски мяса в кастрюлю.
– А что это вы делаете? – спрашиваю.
– Сушим мясо, – поясняет Азамат. – Кир, видишь, разделывает, а я развешиваю на третьем этаже. Завтрак ждет тебя в микроволновке.
В гостиной посреди манежика сидит задумчивый Алэк и лепит какую-то безумную конструкцию из мягкого конструктора.
Пока я ем, Кир несколько раз оглядывается на меня, как будто хочет что-то спросить, но не решается. Наконец осторожно говорит:
– Лиза-хон?
– М? – откликаюсь я с полным ртом.
– А мы… сегодня посмотрим кино с подписями?
– М-гм, – киваю я. Потом проглатываю. – Кстати, ты можешь звать меня просто Лиза.
Кир состраивает задумчивую рожицу:
– Попробую…
Последним ото сна восстает Арон, разбуженный запахом мяса над головой, и сразу начинает жаловаться:
– Вот, вы-то вчера настреляли, теперь полмесяца с этим возиться будете, а я как же? Нарочно ведь приехал из столицы, дела побросал, жену, больного ребенка…
– А кто ж тебя неволил? – интересуется Азамат. – Сам приехал на два дня раньше, терпи. Кир, погрей ему жаркое, я тут закончу.
– Ну хоть завтра-то пойдем? – занудствует Арон.
– Завтра, может, пойдем, – пожимает плечами Азамат. – Смотря какая погода будет.
– Только давай в лес, а не в поле, – оживляется Арон.
Азамат кривится.
– Чтобы идти в лес, надо спрашивать разрешения у хозяина, а он, кажется, на меня обиделся. Да и вообще, ты-то в степи не был с нами, так почему не хочешь?
– Я привык по лесу работать, – деловито заявляет Арон.
Кир подносит ему дымящуюся тарелку и неприязненно морщит нос. Не забыл Ароновы воспитательные методы.
– Может, вам на рыбалку сходить, пока Дол не замерз? – предлагаю.
– Можно, – соглашается Азамат. – Только я бы мать позвал, она это дело жуть как любит. Да и с Киром ей познакомиться пора бы.
– Да, я ее давно уже не видел, – задумчиво произносит Арон с такой интонацией, как будто это матушка виновата, что не появляется в его жизни.
Азамат приподнимает брови, но молчит.
Кир сгружает в посудомойку грязные кастрюли, потом тщательно моет руки.
– У меня все!
Я добавляю к кастрюлям свою тарелку и в тон ему сообщаю:
– У меня тоже!
– Отлично. – Азамат обмазывает последний кусок какими-то специями и кладет его к остальным. – Сейчас я это повешу, и можно будет заняться чем поинтереснее.
Кир вперед меня бежит в гостиную и лезет в ларь с нитками, где лежит еще недорасплетенная кудель. Открыв ларь, он замирает.
– Лиза-х… то есть, Лиза! Ваш кот снова сюда залез!
– Что, опять все размотали?! – ужасаюсь я, подбегая.
– Нет…
Клубки и мотки лежат в ларе в неприкосновенности, вот только один из клубков – черный, мохнатый и дышит. Наши вопли его потревожили, и он поднимает головенку и зевает во всю огромную розовую пасть.
Кир смеется, я тяжело вздыхаю.
– Его надо было назвать не Электрон, а Нейтрино. За всепроницаемость.
– Хотите, я вам на ларь замок сделаю? – предлагает ребенок.
– Было бы неплохо, – киваю, выковыривая кота из пряжи.
Когда Азамат возвращается с террасы, Кир просит у него пару чурбачков.
– А пойдем в сарай, – предлагает муж. – Мне там тоже кое-что нужно.
Возвращаются они с кучей инструментов и деревяшек, и Азамат застилает всю комнату пленкой, чтобы не намусорить. Я беру вязанье и запускаю бук, готовясь провести день за тихими играми.
– Надо строить теплую мастерскую, – говорит. – А то теперь уже на травке не посидишь.
– А что это ты такое делать собрался? – хмурится Арон.
Азамат кивает на Кира:
– Лук. Я же обещал вчера.
Кир улыбается до ушей, а Арон сильно удивляется:
– Так до Белого Дня еще как до солнца!
– Все равно, зачем откладывать? – рассудительно отвечает Азамат, вертя в руках дрын, из которого предполагается делать лук. – Я как раз подходящий материал припас летом, и время есть. Да и Киру не повредит пристреляться из этого лука, прежде чем на поле выходить.
Кир подсаживается ко мне, я запускаю кино и берусь за спицы. Азамат с Киром берутся за ножи. Алэк в своем манежике внимательно следит за взрослыми, как будто хочет научиться.
– А я что буду делать? – беспомощно спрашивает Арон.
– Можешь поразматывать нитки, – предлагаю.
– Или погулять с куницей, – подхватывает Азамат.
– Или с Филином, – вставляет Кир.
– Или с Алэком… – заканчиваю я.
Арон тяжело вздыхает и берется за нитки. Официально объявляю день рукоделия.
– А у тебя неплохо получается, – замечает Азамат Киру, глядя, как тот вытачивает детали замка.
– Так мягкое дерево, – пожимает плечами ребенок, пряча улыбку. – Это что, я еще по кости резать умею!
– Ого! – оценивает Азамат. – Я в твоем возрасте не умел. Покажешь потом.
– Обязательно. – Кир приосанивается и продолжает свою пилежку, время от времени прерываясь на то, чтобы посмотреть в экран.
Через пару серий, когда шарф становится длиннее Кира, я закрепляю нитки. Шарфик получился приятный, с косичками вдоль краев, зелено-золотистый – должен подойти и к Кировой кошмарной куртке, и к дубленке.
– Кир, держи, – говорю, оборачивая шарф пару раз вокруг ребенка.
– Ой! Что это?
– Это… – Я бы еще знала, как по-ихнему шарф… – Ну, на шею наматывать, чтобы тепло было.
– А, платок! – оживляется ребенок. – Это мне?
– Тебе, тебе, – хлопаю его по плечу. – Носи на здоровье.
– Спасибо! У меня сегодня прямо день подарков! – скалится Кир и заворачивается в шарф поплотнее.
– Смотри в доме-то не запарься, тут ведь жарко, – замечаю.
Кир пожимает плечами:
– Сладкого и теплого много не бывает.
Мы с Азаматом тоскливо переглядываемся.
– Старейшины приняли закон, – говорит Азамат, – о финансировании и надзоре за приютами. Теперь работа приютчиков и проживание детей оплачивается из бюджета, а наместники из ближайших городов или их подчиненные будут периодически навещать приюты с неожиданными проверками. С учителями пока хуже, но я надеюсь, что к лету удастся подобрать хотя бы по одному учителю на приют.
– Что, неужто не хватает грамотных безработных? – удивляюсь я.
– Ну, тут большой вопрос, кого на Муданге можно считать безработным, – пожимает плечами Азамат. – Вот охотники или фермеры, например, официально безработные. Если они мясо продают – платят налог с продажи, а если только сами пользуются, то вообще ничего не оформляют.
– Нет, ну а, скажем, молодые, кто еще не придумал, чем в жизни заняться?
– Эти не пойдут, – печально улыбается Азамат. – Очень уж непрестижная работа.
– Да ладно, чего такого, детей учить? – развожу руками. – Клуб вести престижно, а это – нет?
Азамат морщится:
– Давай я тебе потом объясню.
– Как будто я не знаю, в чем дело, – встревает Кир. – Если безродного грамоте научить, то уже не отличишь, безродный он или какой. Вот и выходит, что учитель – предатель, всякую шваль за честных людей выдает.
– Не выражайся, – хмурится Арон.
У меня уходит несколько секунд на то, чтобы справиться с шоком от объяснений Кира, поэтому Арон не получает немедленно буком по башке. Когда я восстанавливаю когнитивные способности, Азамат уже берет инициативу на себя.
– Братик, – говорит он ласково. – Милый, давай я сам буду воспитывать своего сына, хорошо?
– Нет, ну а чего он?.. – запальчиво начинает Арон.
– Я к твоим детям не лезу, так ведь? – несколько более угрожающим тоном продолжает Азамат.
– По-моему, ты на чужбине озлобился, – надувается Арон.
Кир тайком ухмыляется.
Разговор заходит в тупик, и я начинаю скрести голову над дилеммой: поставить еще серию, сготовить ужин или пойти пройтись.
– Оте-ец, – тихо прерывает Кир мои тяжкие раздумья.
– Ау?
– А ты будешь ездить на выезды в приюты?
Когда он успел переключиться обратно на «ты»? Видимо, на охоте.
– Не знаю, может быть, – пожимает плечами Азамат. – Я об этом еще не думал. А что?
– Ну просто… – Кир ерзает на месте. – Я подумал… если ты поедешь в мой приют… Точнее, который был, ну, в котором я жил…
– Та-ак, так, – подбадривает его Азамат, а то ребенок совсем запутался.
– В общем, можно я с тобой?
– Обратно захотел? – со смешком выпаливает Арон.
– Арон!!! – гремит Азамат так, что дом подскакивает.
Алэк отзывается тоже угрожающе, и я беру его на руки.
Кир вжимает голову в плечи:
– Да нет, это я так, не важно, забудь…
Азамат показывает Арону большой мозолистый кулак. Тот обиженно поджимает губы и отворачивается.
– У тебя друзья в приюте остались, да? – спрашиваю Кира.
– Вроде того, – бормочет он себе под нос, ни на кого не глядя.
– Конечно, ты ведь там долго жил, это совершенно естественно, – заверяю я, стараясь не пережать. – Мне даже странно, что ты до сих пор о них не упоминал.
– Ну там не совсем друзья… – чуть погромче отвечает Кир. – Остальные вообще меня не очень любили. Но так, хочется на них взглянуть сейчас.
– Хорошо, – соглашается Азамат. – Только смотри не дразнись, тебе и так все будут завидовать.
– Да это понятно, – отмахивается Кир.
Алэк ползает по мне, хватает за волосы и всячески испытывает мое терпение.
– Пойдемте выгуляем детей и зверей, – прошу я.
– Может, лесные тропы разведаем? – с надеждой спрашивает Арон.
– Кир уже разведал, – отрезает Азамат.
– Ну тогда я не пойду, какой толк в снегу топтаться?
– Вот ты и приготовишь ужин, – ухмыляется Азамат. – Лиза, давай сюда маленького, тебе же одеться надо…
Мы выходим в чудесный зимний вечер. Официально еще осень, но день коротехонький, а за ним тянутся хвостом длиннющие сумерки. Синий снег искрится в свете первой луны, Дол за выступом скалы кажется совершенно белым, хотя льдом еще не покрылся. Филин с куницей играют в догонялки, равномерно покрываясь снежными катышами, впрочем, на Филине это не очень заметно.
– А почему тебя не любили в приюте? – спрашивает Азамат внезапно.
Кир пожимает одним плечом:
– Да так… Я ж не мингь, чтобы всем нравиться.
– Ну хоть расскажи что-нибудь о своей жизни, – просит Азамат.
Кир снова перекашивается.
– Зачем? Вы мне о своей ничего не рассказываете.
– Давай историю за историю? – предлагаю я.
– Ну можно. – Кир пожимает другим плечом.
– Что бы ты хотел услышать про нас? – оживляется Азамат.
– Мм… – Кир задумчиво трет нижнюю губу, глядя, как Алэк пытается ловить ртом снежинки. – Про бога расскажите. Который тогда Старейшин напугал.
Азамат кивает мне, мол, это твоя история. Я о своем знакомстве с Ирликом рассказала уже столько раз, что сами события малость поблекли в памяти, спрятавшись за словами. Но я очень стараюсь не приукрашивать.
Кир слушает сначала отстраненно, время от времени мыча в знак внимания. Но когда я дохожу до отпиливания рук, он сам начинает ловить ртом снежинки.
– Язык застудишь, – насмешливо одергивает его Азамат.
Рот со стуком закрывается.
Дойдя до конца истории, я притормаживаю. Рассказывать Киру про Кирилла мне совершенно не хочется, да он и не просил. Это уже совсем другая история. Так что я лаконично завершаю тем, как Ирлик проволок меня через Подземное Царство «почти прямо к Азамату на корабль», и быстренько перехожу к следующей встрече.
– Так что, он еще когда-нибудь придет в гости? – уточняет Кир, когда я выбалтываю все, что знаю о несчастном Ирлике.
– Обещал зимой, – говорю. – Посмотрим.
Кир некоторое время молча переваривает.
– У меня таких интересных историй нету, – говорит он наконец.
– Мне лично все твои истории ужасно интересны, – замечает Азамат, подхватывая мою затею.
– Ну ладно… – Кир снова неуклюже пожимает одним плечом, втягивая голову. – И про что мне рассказать?
– Расскажи, почему тебя не любили в приюте, – хватается за возможность Азамат.
Кир на секунду задумывается.
– Я не знаю, как это в целом рассказать, это не одна история.
– Тогда расскажи кусочек… Скажем так, приведи пример, – настаивает Азамат.
– Ладно, – вздыхает Кир без особого энтузиазма. – Вот, например, есть у нас там одна девчонка. Хилая совсем, еле живая. У нее был отец, тоже такой же хилый, нормально работать не мог никогда. Она, когда маленькая была, с ним жила, но потом он совсем заболел и не смог зарабатывать ей на еду. Поэтому отдал ее в приют. Но приезжал каждое лето ее проведать. Кое-как наскребал каких-то денег, привозил что-нибудь, например, меховую жилетку, или кусок вяленого мяса, или банку меда, в таком духе. А она каждый раз ревела три дня, когда он уезжал. Ну и вот пока она ревела, все эти вещи у нее отбирали. Потому что другим здоровые и богатые родители ничего не привозили, а тут этой замухрышке такие подарки. Но я так считаю, этот ее папаша небось неделями не жрал, чтобы ей что-нибудь купить, а она тупая, вместо того чтобы съесть сразу, только ревела. Ну я пару раз этим, которые отбирали, помял ребра. Потому что нефиг. Так эта идиотка стала со мной делиться своими гостинцами. А я ей говорю, засунь, говорю, их себе, лучше об отце подумай. Тогда меня пацаны стали дразнить типа у меня с ней шашни. Ну я еще немножко их поколотил, чтоб заткнулись. Вот за то и не любят.
– Ты все правильно сделал, – решительно говорю я. Конечно, нехорошо поощрять драки, тем более что у ребенка и так к ним склонность, но что делать, если жизнь такая?
– Ты молодец, – с чувством говорит Азамат, притягивая Кира поближе за плечо. – Ты вырастешь отличным человеком.
Ребенок как бы случайно пристраивает нос в меху Азаматовой шубы.
– Вот интересно, – отвлеченно произносит Азамат. – Ты ведь понял, что тот человек любил свою дочку. Почему же ты во мне так долго сомневался?
Кир хмурится и отодвигается.
– Да что толку? – немного невпопад говорит он. – В смысле, он только свою жизнь угробил с этими поездками и подарками, а кому лучше-то стало? Я не знаю, зачем он все это делал.
– Это не зачем, – говорю. – Это потому что. Потому что он иначе не мог. Кстати, а чего это мы в прошедшем времени? С ним что-то случилось?
– Не знаю, – вздыхает Кир. – Просто позапрошлым летом он не приехал. И с тех пор не появлялся. Мы все решили, что он того. Говорю же, больной был.
– А девочка чем болеет? Может, надо поспешить с выездом? – спрашиваю, косясь на Азамата.
– Да она не то чтобы чем-то болеет, – пытается объяснить Кир. – Она просто хилая. Жизни в ней мало. Всякую заразу первая цепляет, а то иногда просыпается утром и встать не может. Еще тошнит ее часто, – подумав, добавляет он.
– Надо бы ее обследовать, – бормочу я, уже прикидывая в уме возможные варианты.
Азамат достает телефон и что-то раскидывает в календаре.
– Следующий выезд назначен через полтора месяца и в совсем другое место, – говорит он. – Но можно устроить совсем внештатный визит, прямо отсюда. Скажем, через два дня. Завтра на охоту сходим, иначе Арон нас съест, – он весело подпихивает Кира локтем, – потом день на обработку добычи. А там и съездим, что нам стоит?

После ужина я удаляюсь к себе сделать два звонка – Унгуцу и Алтоше, рассказать, как у нас тут дела идут. Унгуц радуется и заверяет меня, что не сомневался в счастливом исходе, сидел вот и ждал всеобщего примирения. Алтонгирел, напротив, удивляется.
– Я уж думал, у вас опять без вмешательства богов не обойдется, – поднимает бровь он. – Ну ладно, одной занозой в пятке меньше, а то я уже не знал, что с вами делать… Слушай, Лиза, тут странники наконец тебя заметили, один просится пообщаться, ты скоро вернешься-то?
Я таращусь в экран, пытаясь представить, что может скрываться под словом «странник» – от бомжа до негуманоида из параллельной вселенной.
– Кто?.. – спрашиваю, отчаявшись.
– Ах ты ж, опять не знаешь ничего! – сердится Алтоша. – Ну эти… как их… журналисты.
– А-а-а-а! – осознаю я и тут же напрягаюсь. – Этого еще не хватало. Погоди, так меня же нельзя фотографировать, значит, и на видео снимать нельзя?
– Никто и не собирается тебя снимать, – поясняет духовник, глядя на меня сверху вниз прямо из бука. – Интервью напишут. Может, портретик поставят. И все.
– Ну ладно, – недоверчиво соглашаюсь я. – Но я еще нескоро до столицы доберусь. Мы хотим съездить в приют, посмотреть, чтобы там все было в порядке, да еще одну девочку там подлечить. Вот потом в столицу. Так что пускай звонит этот странник, по буку поговорим.
– Еще чего, странникам телефон давать! Потом не отвяжешься. Нет уж, придет лично, не развалится. Придет, договорится на удобный день, чтобы ты подготовилась, он ведь рукоделие твое захочет отснять, интерьеры всякие, а у тебя же вечный бедлам, несмотря на слуг.
– Э-э… – Я прикидываю, что еще он захочет отснять и сколько времени мне придется убираться. – Скажи ему, пускай на домофон мне позвонит, так и договоримся.
– Тоже вариант, – соглашается Алтоша, потом задумчиво добавляет: – Слушай, а когда вы в этот приют отправляетесь?
– Через два дня, если погода позволит, а что?
– Да так, – смотрит в сторону, – я вот думаю, не примкнуть ли к вам. Очень мне интересно, кто же мог вашего пацана так зачаровать. Вдруг найду там какие-нибудь признаки?.. Только ты ему не говори, а то еще нарочно мешать будет. Скажи, что я хочу проверить работу этого старого взяточника, который их раньше опекал.
– А ты разве до сих пор на планете? – удивляюсь. – Я думала, Экдал уже всех вас увез.
Алтонгирел мотает головой и усмехается.
– Нет, он все с женой возится. Нанял фотографа снять ее на визу, а ей то цвет лица не нравится, то фон, то еще что. Вот уже который день позирует, ну а Экдал боится их одних оставить, он вообще последнее время постоянно у нее торчит. Выходит уже к утру, еле на ногах держится, лыбится, как идиот. Очень напоминает Азамата после вашей свадьбы. Уж не от тебя ли его жена набралась приемов?
– От кого ж еще, – хмыкаю. – Ну ладно, раз ты с нами, то ждем тебя послезавтра. Пойду Азамату скажу.
Алтонгирел строит мне напоследок рожу и отключается.

Внизу Азамат рассматривает дело своих рук, поворачивая то так, то этак. Лук не простой, с узорами, и его еще предстоит покрасить, насколько я понимаю.
– Вот, Кир, гляди, как тебе?
Ребенок прикидывает изделие по руке, но скорее для вида – у него на лбу написано, что лук ему понравился бы, даже если бы был в два раза выше самого стрелка.
– Отлично! – скалится он. – Спасибо, отец!
– Не за что, обращайся, – улыбается Азамат, прихватывая Кира за плечи. – Вот распишу его и жилу натяну, и можешь пользоваться.
– Вы еще собираетесь в приют? – спрашиваю. – А то Алтонгирел хотел примкнуть, убедиться, что тамошний сомнительный духовник не налажал в своем деле. Я ему сказала, чтобы приезжал сюда, вместе полетим.
– О, замечательно, – говорит Азамат и продолжает что-то в том смысле, что уж Алтоша наведет порядок. А я смотрю на Кира, который жует нижнюю губу, направив расфокусированный взгляд в угол под потолком. Хотела бы я знать, какие расчеты идут сейчас в его голове и какие убытки мы от этого понесем.

Наутро все мужики, кроме Алэка, отправляются на свою вожделенную охоту еще до моего пробуждения. А будит меня тот самый странник. Я, естественно, вчера благополучно выкинула его из головы и на вопль мобильника выползаю из-под одеяла сонная, помятая, в любимой спадающей с плеча ночнушке.
– Кто там? – зеваю я в трубку, только сейчас замечая, что на экране кто-то есть. Ах да, это же не по телефону, а по домофону звонят, тут камера по умолчанию!
Встретив заинтересованный взгляд незнакомого бородатого мужика, я со стуком захлопываю пасть и быстренько поправляю декольте.
– Здрасте, – говорю. – Вы меня разбудили.
– Ну что ж, раз так, значит, пора вставать, я считаю, – деловито замечает этот персонаж. – Так… когда вы готовы меня принять?
– Ой, я даже точно не знаю, – теряюсь я и тянусь за календарем. – Ближайшие четыре дня точно мимо, а потом надо будет посмотреть.
– Четыре дня, – бормочет он себе под нос, листая записную книжку. – Так во сколько?
– Да погодите вы! – начинаю просыпаться я. – У меня, знаете, и другие дела есть.
– У вас-то есть, – соглашается он. – Но и мне надо к первому дню зимы материальчик выложить.
– А куда спешить? – удивляюсь. – Я вроде не новость, с весны еще Хотон-хон, и до сих пор никто не интересовался.
– Ну вам же нужно было время освоиться, так сказать, в новом положении, – пожимает плечами странник. – А к первому зимнему дню нужно, потому что такие значимые материалы всегда выкладывают в первый день сезона, а весной будет уже следующий год. Так что вы уж для меня найдите времечко.
– Ладно, – вздыхаю. – Вы только скажите, вам кроме разговоров что-нибудь еще нужно? Алтонгирел мне говорил, что вы захотите рукоделие отснять…
– Да, обязательно, – энергично кивает он и снова шуршит записной книжкой. – Рукоделие, наряды, украшения, косметика, обстановка в доме, продукты, домашние животные и игрушки маленького князя.
У меня по мере перечисления вытягивается физиономия. Впервые с тех пор, как Азамат стал Императором, я рада, что нас нельзя снимать, иначе, наверное, попросили бы отснять, как я в туалет хожу.
– Я прям даже не знаю, – произношу растерянно, когда странник заканчивает читать свой список. – У меня половина вещей тут, на Доле… Вам принципиально вообще все?
Странник хмурится.
– Господин духовник мне сказал, что вы живете во дворце, разве нет? Я ведь с вами по домофону разговариваю, разве вы не здесь?
Приходится растолковать ему ситуацию с моими обиталищами.
– Вот оно что, – невесело говорит он, теребя бороду. – В таком случае, я к вам туда пришлю фотографа, а поговорим потом, когда вы приедете, иначе я в бюджет не уложусь. Только вы не очень тяните, я люблю подавать свои материалы заранее.
– Это не от меня зависит. А когда вы хотите фотографа прислать?
Странник снова сверяется с книжечкой.
– Завтра на рассвете, – говорит уверенно.
– Не-не-не! – ужасаюсь я. – Никакого рассвета! Не раньше полудня.
– Что вы, Хотон-хон, – снисходительно отвечает он. – После полудня ему уже в другом месте быть надо, у нас график напряженный.
– Ну нет. – Я окончательно просыпаюсь. – Мне наплевать, какой у вас там график. Если ваш фотограф прилетит раньше полудня, будет сидеть в снегу под дверью и ждать, потому что телефон и дверной звонок я отключу.
– Как скажете, – невозмутимо соглашается странник. – Значит, после полудня. Так когда вас в столице ждать?
– Не знаю, оставьте номер на охране, я вам позвоню.
– Договорились, – кивает он. – Только не тяните, а то если опоздаем к первому дню, никто читать не будет.
Я выдавливаю нечто невразумительное, желаю страннику удачного дня и вырубаю на фиг домофон, чтобы не перезвонил. Я как-то привыкла уже, что на Муданге ко мне все относятся даже с чрезмерным уважением, а тут вдруг такой обычный хамоватый делец, я даже растерялась. Можно подумать, это мне нужно, чтобы он взял у меня интервью! Хотя, возможно, он и правда так думает. Кто их знает, муданжцев, какое у них отношение к прессе.
Повздыхав по утраченным часам блаженного утреннего сна, я понимаю, что снова ложиться бессмысленно, и топаю вниз. Если сюда завтра нагрянет этот его фотограф, нужно хотя бы условно навести порядок. Чистоту-то уборщик организует, но вот открою я шкаф со словами «а тут у меня меха», а оттуда сойдет лавина из сорока мешков с неразобранными подарками от подданных, потому что в шкаф с мехами я заглядываю реже всего, а он большой.
В общем, полдня мы с Алэком занимаемся нервной уборкой. Не сказать чтобы мелкий мне помогал, но и мешает не очень. Так, хватается за вещи время от времени, а если я слишком часто нагибаюсь, он решает, что это я так с ним играю, и принимается прыгать в слинге, что не очень меня радует. Так что я стараюсь нагибаться поменьше: сортирую посуду, проверяю, не завалялось ли в холодильнике какого-нибудь рассадника разумной жизни со щупальцами, и вычесываю зверье. Котам нравится, кунице не очень. Мешки с неразобранными подарками я выволакиваю на середину гостиной, придут мужики – вместе будем разбирать.
В конце концов я решаю, что люди интересуются моей повседневной жизнью, а не декорациями, так что хватит бегать, пора заняться чем-нибудь успокаивающим, например, поплести заброшенный гобелен с каверзным богом Учоком. Подумав, я устраиваюсь с этим делом на кухне, а то в гостиной висит гобелен с Ирликом и косит на меня глазом. Знаю, что глюки, но провоцировать не хочется. Алэк вскорости засыпает, примотанный ко мне, – занятие и впрямь успокаивает. Учок, кстати, выходит довольно красиво, несмотря на толстые нитки и крупный узор. Поскольку он осенний бог, одежды на нем побольше, чем на Ирлике, и вся она наводит на мысли об урожае и листопаде. Мне уже не первый раз чудится, что от ниток пахнет тыквой. Не знаю, может, их делают из чего-то такого…
Заплетшись, я начисто отключаюсь от реальности, и, когда мои охотники неожиданно и шумно вваливаются в прихожую, я прям пугаюсь.
– Лизонька! – гремит Азамат. – Встречай! Ты где? Мы с добычей!
И действительно, опять вся прихожая в кровавых тушах.
– Вижу, – говорю. – Только я вас так рано не ждала, ничего не готовила, суп со вчера остался, а так…
Азамат бросает взгляд на часы.
– Ничего себе рано, уже за полночь. Ну ладно, сейчас мы быстренько зажарим птицу на вертеле, давайте, ребят, несите все на кухню, пока тут пол не запачкали.
Я тоже смотрю на часы. Действительно, уже ночь. У меня Алэк последний раз ел до того, как я за гобелен села, чуть не полсуток назад. Чудеса, да и только. Алэку и самому приходит в голову, что пора бы и покушать, и он начинает голосить и стучать по мне пятками.
– Ого, – слышится голос Азамата с кухни. – Да ты, я смотрю, заработалась.
Это он гобелен заметил. И правда, Учок почти готов, только фон осталось сделать. Я в этот раз попробовала новую технику, в которой не обязательно строго снизу вверх все полотно плести, можно начать с центральной фигуры.
– Красиво, – замечает Арон, перекладывая из мешка в раковину каких-то длинношеих птиц. – Я смотрю, вы втягиваетесь в муданжскую жизнь, Лиза: никакого ужина, зато гобелен!
– Пойду покормлю ребенка, – мрачно отвечаю на это я.
Позже я присоединяюсь к суете на кухне вместе с бодрым, выспавшимся Алэком, который еще не скоро даст нам пощады.
– Ой, Лиза, давайте я с ним посижу, – предлагает Кир с мольбой в голосе.
– Действительно, – поддакивает Азамат. – Поменяйтесь, а то у Кира уже нож в руках не держится.
Я с отвращением смотрю на перья и шкуры:
– Смотря что надо делать.
Азамат ставит передо мной большой таз с бесформенными кусками чьего-то мяса.
– Замаринуй, возьмем с собой в приют, там и пожарим, чтобы всех угостить.
Я ворчу, что шашлык детям не полезен, но не особенно сопротивляюсь. Не знаю уж, кого они такого подстрелили, но с этой горой мяса нам своими силами не справиться.
– Ну у тебя тут, Азамат, угодья, – видимо, не в первый раз уже восхищается Арон. – Чтобы в степи да столько настрелять… ух-х! Я бы прям всегда тут жил.
– Через полмесяца зима начнется, – отвечает Азамат. – А зимой только с голоду охотиться можно. Так что набивай закрома сейчас, а там уж до лета.
– Вот-вот, – поддакиваю. – Мы полетим в приют, а ты тут охоться, пока нас нет. А потом мы прилетим, а тут уже и сезон кончился…
Азамат с Ароном переглядываются.
– Получи свою овцу обратно, – усмехается мой муж. – Ладно уж тебе, Лиза, не сердись на него, Арон в хозяйстве полезный, наготовит тебе много вкусной еды…
– Лиза! – зовет из гостиной Кир. – А что тут за мешки стоят? Алэк в них все время лезет.
– А это подарки от подданных, – кричу в ответ. – Если хочешь, покопайся, вдруг тебе там что-нибудь понравится. Только следи, чтобы Алэк ничего в рот не тянул, сначала все дезинфицировать!
Кир издает приглушенный победный клич и принимается шуршать пакетами.
– Завтра сюда прилетит фотограф, будет снимать мои жилищные условия, – объясняю в ответ на немой вопрос Азамата. – Вот, решила прибраться.
– А-а, до тебя странники добрались наконец-то, – ухмыляется муж. – Не очень наглели?
– Да как тебе сказать, изрядно вообще-то, – пожимаю плечами. – Правда, стоило мне упереться, моментально пошел на попятную.
– Они всегда так, – встревает Арон. – Если видят, что человек покладистый, душу вынут. А рявкнешь – так сразу все будет по-твоему. Вы с ними посуровее, Лиза, тут же станут как шелковые!
На пороге кухни возникает Кир, одной рукой балансируя Алэка на бедре, а второй держа подальше от него связку бус.
– Мне можно что-нибудь из этого взять? – спрашивает он с придыханием.
Алэк подпрыгивает, пинается и тянет лапки к блестящим штучкам.
– Можно, конечно, – щедро улыбается Азамат.
– Только давай ты сначала все это протрешь, потом мы поужинаем, а потом все выберем себе что-нибудь и решим, что делать с оставшимся.
Кир оглядывает свисающие чуть не до пола лианы драгоценных камней, и по лицу его видно, что оставшегося не останется.
Зажевав несколько жареных птиц, про которых Азамат мне объяснил, что «это такой рябчик, похожий на дрофу», мы усаживаемся в кружок вокруг дезинфицированных Киром подношений и принимаемся разбирать. Мне по умолчанию сдают все ткани, наборы для рукоделия и прочую фурнитуру, только успеваю отбиваться. Кир и Арон с совершенно одинаковым светом в глазах нагребают украшения. Алэк требует себе всего и побольше, но когда гора игрушек начинает перерастать его, перестает загребать новые и принимается методично раскидывать по комнате собранные. Азамат нехотя, в основном по моему настоянию, меряет несколько более-менее удачных предметов одежды, смущаясь, выбирает пару колец и длинную нитку золотых оберегов для вплетания в волосы, зато с энтузиазмом складывает в вышитый мешочек разнообразные носители информации и мелкие забавные дивайсы типа радиоуправляемого спутникового приемника на антигравитации, выполненного в муданжских традициях в форме стрекозы, или часы со спидометром, или гибкий кожаный мобильник. Я вообще заметила, что Азамат любит мелкие вещицы, чем мельче, тем лучше.
Пока я прикидываю, нужны ли мне еще одни аметистовые серьги или все-таки не жадничать и послать их Сашкиной жене, Азамат вылавливает из мешка зип-пакет с клубком черной пряжи.
– Гляди, кто-то прознал, что ты гобелен Учоку плетешь, – говорит муж, протягивая мне пакет. – Это нитки для него.
– Откуда ты знаешь, что именно для гобелена? – удивляюсь я.
– А ты посмотри, на что намотаны.
Я разглаживаю пакет и присматриваюсь. Из клубка торчат деревянные голова, хвост и лапы какой-то птицы, похожей на ворону.
– Бормол, что ли? – спрашиваю.
– Ага, бормол, которым призывают благосклонность бога, – подтверждает Азамат. – Учок-хон вороном перекидывается, это его птица, вот тебе и черная пряжа – на гобелене воронов выплетать.
– Погоди, а откуда кто-то может знать про гобелен, если я его начала плести перед самым отъездом сюда, а эти мешки у нас лежат уже пару месяцев как минимум?
Азамат задумчиво пожимает плечами.
– Может, я и не прав и это просто совпадение, но мне легче поверить, что подарок от знающего или от духовника, который заглянул в будущее.
Я возвожу очи горе.
– Этого еще не хватало, мало мне и так мистики вокруг. Ладно, если ты считаешь, что подарок безобидный, я его использую. А пока пошли спать, вон у нас дети уже дрыхнут в обнимку.
Кир с Алэком и правда являют собой элемент узора на ковре, поблескивая камушками.

Фотограф является через минуту после того, как часы в кухне кукукнули полдень. Он молодой, деловитый и нарядно одетый, только поверх меховых штанов с узорными вставками натянуты серые наколенники, видимо, на случай если придется ползать по полу в поисках ракурса. На Азамата он смотрит с откровенным ужасом – тот вышел с кухни по локоть в крови, потому что занимался там разделыванием очередной туши, и почти сразу ушел обратно. Ко мне у юноши в глазах читается интерес. А остальных он просто не замечает.
– Будьте здоровеньки, – здоровается он в несколько фамильярной манере, стряхивая снег с сапог притопыванием на коврике. – Что ж вы так дворников-то распустили? Я хотел дом поснимать, а вокруг него все снегом завалено.
– И вам не болеть, – откликаюсь я и добавляю с покер-фейсом: – Хорошо, что вы вокруг дома не пошли, там моя мама сад насадила, если б вы что-нибудь затоптали, она бы с вас скальп сняла.
– Мама? – переспрашивает он с опаской.
– Ну да, – пожимаю плечами я. Слухов о моем происхождении-то никто не отменял.
– Кхм, – прокашливается он. – Ну что ж… Давайте тогда в доме поснимаем, а там, может, вы мне покажете, где можно подойти?
– Кир, покажешь тропинку? – ласково прошу я.
Кир, которого фотограф полностью проигнорировал, кивает и улыбается так хищно, как будто у него там уже заготовлена ловушка на мамонта. Впрочем, я бы не удивилась. Кир не любит, когда его игнорируют.
Фотограф меж тем, не подозревая, какие опасности его подстерегают, раздевается, достает наладонник и принимается там что-то отмечать.
– Предлагаю начать с гардеробной, – наконец изрекает он.
– С чего? – моргаю я.
– Ну, где вы одежду храните?
– В шкафу.
Тут уже моргает фотограф.
– Вы основную часть в столице держите, да? – догадывается он.
Я прикидываю.
– Да нет, примерно пополам. Ну давайте я вам покажу, чего время тратить.
Фотограф боязливо следует за мной ко встроенному шкафу с шубами и куртками. Взгляд его примерзает к моему прекрасному элегантному лыжному костюму из серебристой термонепромокайки.
– Это… мальчика, да? – с надеждой спрашивает фотограф, кивая на Кира.
– Нет, это мой лыжный костюм, – с гордостью отвечаю я. Костюм и правда очень удачный.
– Может, мы его временно уберем, чтобы в кадр не попал? – робко предлагает фотограф.
– Еще чего! – возмущаюсь я. – Я его надеваю чаще, чем любую из этих шуб, когда с ребенком гуляю.
– С ребенком… – упавшим голосом повторяет фотограф. Потом вздыхает и берет себя в руки. – Ладно, как вам будет угодно.
После этого все более-менее идет как по маслу. Он расставляет треногу, укрепляет свою навороченную технику, лампы, отснимает это свидетельство моего морального падения, а потом и прочие, когда я демонстрирую содержимое остальных шкафов. Непоправимую психическую травму юноше наносит единственная спальня на двоих с мужем, а от вида моего кабинета ему становится всерьез плохо. Выясняется, что целителей он боится с детства.
– Что же вы взялись за такую работу? – удивляюсь я, снаряжая лазерную пилу. – Знали ведь, что я целитель.
– Да я не думал, что у вас тут все это  хранится. А ч-что вы такое включаете?..
– То, чем я Ирлик-хону руки отпиливала. Будете щелкать?
Фотограф бледнеет, зеленеет, но аппаратуру расставляет. Кир выглядывает у него из-за спины с любопытством, лазерной пилы он еще не видал.
После испытания хирургическими инструментами я позволяю трепетному юноше обрести душевный покой, для чего выкладываю перед ним всякое вязанье и вышивание. Кир охотно приносит свою дубленку и шарф. Гобелены производят на гостя самое неизгладимое впечатление, даже недоделанный с Учоком. Правда, я с утра еще немножко его помучила, изобразила, как смогла, орнаментального ворона дареными нитками. Ворон получился жирный и блестящий, несмотря что стилизованный.
Отсняв мою небольшую коллекцию косметики и широкий ассортимент детских игрушек, фотограф наконец-то набирается храбрости зайти на кухню, где Азамат с Ароном при поддержке мелкого и по уши перемазавшись в мясе разбирают остатки вчерашней добычи. Азамат, убрав с лица выбившуюся прядь и оставив на щеке кровавые разводы, басит:
– Прямо сейчас кастрюли поснимать не получится, видите, занято.
Юнош бледнеет так, что того гляди хлопнется в обморок.
– Идите, пока светло, дом снаружи поснимайте. Лошадей, мостки… Кир, проводи!!!
Кир выскакивает из дома с не меньшим энтузиазмом, чем несчастный гость, едва накинув дубленку. Азамат посмеивается и качает головой.
– Я чувствую, слухи обо мне в ближайшее время обрастут подробностями.
– Ну ты сам постарался, – замечаю я. – Вам тут не помочь пока? А то мне бы не хотелось откачивать этого слабонервного.
– Да мы сейчас уже закончим. Можешь сунуть что-нибудь в духовку, надо этого мальчика хоть покормить, он ведь наверняка с утра не евши…
– Ты что, разве можно странников прикармливать?! – ужасается Арон. – Потом не отобьешься.
– Этот еще пока не странник, – отмахивается Азамат. – Так, личинка.
Фотографа Кир возвращает в виде глазированного печенья. Снег сегодня липкий и мгновенно образует ледышки на шубе.
– Ты чего, с горки на нем катался? – спрашиваю я шепотом, пока гость развешивает свои меха на сушилке.
– Да нет, – невинно пожимает плечами Кир. – Я ему сказал, типа ты там поосторожней, наст хрупкий, а он как треногой оперся…
– Ты особенно-то не усердствуй, – шепчу я. – Он тебе ничего плохого не сделал.
– Да я так… – Кир вздыхает и с явным сожалением добавляет: – Больше не буду.
Впрочем, гость недолго дуется. После ужина и горячего чая с перцем и бараньим жиром он совсем благорастворяется, перестает бояться Азамата и даже подбивает его на тур по дому – показать, где как балки скрещены, каким макаром канализация подведена и тому подобные инженерные тонкости. Количество галочек в его наладоннике неуклонно растет.
– Так-с, что у нас тут осталось… – бормочет он, листая свои фотографии в камере. – А, вот что. Хотон-хон, давайте про мебель расскажите, что откуда?
– А я откуда знаю? – удивляюсь я. – Комод в гостиной с Гарнета, а про остальное мужа спрашивайте.
– Как это не знаете? – очухивается фотограф от блаженной неги. – А как же вы подругам хвастаетесь?
– Мебелью? – Я вытягиваю вперед шею.
Фотограф тоже теряется, видимо, мой вопрос нелеп. К счастью, окончательно упасть в его глазах я не успеваю – на выручку приходит Азамат. Покровительственно кладет мне руку на плечо и нравоучительно объясняет:
– Я оберегаю свою жену от таких будничных забот, как выбор мебели. Если вам интересно, я расскажу, у какого мастера я что заказывал, но они не брендовые.
– Значит, станут брендовые, – усмехается фотограф. – Рассказывайте.
Когда он наконец отбывает, унося в камере полный фотоотчет о моем доме, я в шутку интересуюсь у Азамата, достойно ли я держалась и не запрезирают ли меня подданные.
– Вообще достойно, – ухмыляется он. – Вот только с мебелью чуть прокол не вышел. Это же как туфли или платья… Ты не замечала, что на всех ручках клеймо мастера?
– Я думала, это просто узорчик… – развожу руками. – Интервью вообще будет катастрофа.
– Ничего, я тебя в обиду не дам, – подмигивает Азамат и потягивается. – Эх, надо поработать немножко.
Он открывает бук, но вместо экрана продолжает смотреть на меня, а я выползаю из приличного диля, оставшись в лосинах и маечке, потому что дома у нас довольно жарко.
– Тебе эти штанишки очень идут, – замечает муж. – Ты сегодня рано спать ляжешь?
Я встречаю его взгляд.
– Да хоть прям щас!
– Это соблазнительно, но после я точно поработать не смогу, – вздыхает Азамат, отводя глаза. – Так что давай чуток попозже.
– Как скажешь, – пожимаю плечами и сажусь за гобелен.
И опять, как вчера, за этим занятием впадаю в такой ступор, что около полуночи Азамату практически приходится меня будить, а гобелен оказывается закончен.

Глава 4

Алтонгирел является в ночи на казенном унгуце, который тут же отбывает обратно. Я узнаю об этом от Азамата, неохотно вылезшего из теплой постели, чтобы впустить духовника в дом.
Утром моим глазам предстает премилая картина: Алтоша, которому было постелено на диване в гостиной, ночью скатился с дивана и подполз к камину, причем, поскольку у нас дома очень тепло, одеяло он скинул и спит теперь с ним в обнимку, обхватив его руками и ногами, как плюшевого мишку. А спит он, естественно, нагишом, кто бы сомневался.
Алэк у меня на руках очень радуется виду духовничьей попы, показывает на нее пальцем, вяньгает и пытается произнести ее название. На звуки из кухни высовывает голову Кир с понимающей ухмылкой.
– Привет, – говорю я, огибая тело в гостиной. – Давно ты любуешься этой инсталляцией?
Кир уже привык, что не понимает половину моих слов, так что даже не переспрашивает, а так, догадывается из контекста. Только мимолетом хмурится.
– Я встал, когда солнце скалу осветило, это где-то час после рассвета. Ну и не стал его трогать, мало ли, может, духовникам так положено.
– А где Азамат-то? – усмехаюсь я.
– Снаряжает унгуц. Собирался после этого вас будить, у меня тут уже и завтрак готов.
– Тогда подержи-ка братца, пойду Алтошу тормошить.
Духовник, понятно, побудке не рад, а когда осознает, в каком виде я его застала, принимается шипеть и фыркать, и занимается этим до самого завтрака. Впрочем, Кирова стряпня его несколько утихомиривает, и, если бы Азамат с Киром весь завтрак не переглядывались и не обменивались намеками про щеки и персики, Алтоша мог бы и совсем успокоиться.
Алэка мы решаем взять с собой: Арон так и не почтил нас своим присутствием, а мелкий настроен благодушно и не занимает много места, к тому же очень любит летать. Конечно, приют – не лучшее место, куда можно съездить с младенцем, но если его не вынимать из унгуца, то это не так важно.
Утречко выдалось безоблачное, и скоро мы уже парим над разверстыми красными пастями Короула, рассматривая шныряющих мимо птиц и щурясь от сверкающего внизу снега. Даже Алтонгирел временно перестает листать книжку и немножко смотрит в окно. Алэк радуется, ползает по сиденью и пытается стянуть у духовника жезл – еще бы, такая погремушка! Алтоша, впрочем, к детям на удивление терпим и даже не ворчит, хотя жезл убирает.
– Мне-то не жалко, – объясняет он расстроенному Алэку, – но такие вещи никому нельзя трогать, кроме владельца. Даже такому очаровательному зайчику, как ты!
Я тщетно пытаюсь сохранить покер-фейс, тем более что Кир на переднем сиденье давится смехом так, что заплевывает лобовое стекло. Азамат с ухмылкой достает из бардачка целлюлозную салфетку и протягивает ему.
– Вытирай.
А Алтоша продолжает громовое сюсюканье, не обращая ни на что внимания. О своей книжке он вспоминает, только когда Алэк начинает просить есть и спать, уже в видимости Сиримирна. Когда я приступаю к кормлению, духовник поворачивается всем телом так, чтобы по возможности сидеть ко мне спиной, сгибается в три погибели и утыкает нос в экран читалки, однако от моего взгляда не укрывается пунцовый цвет его ушей.

Мы снижаемся неподалеку от здания приюта. Азамату приходится тщательно маневрировать, потому что из дома высыпает орава детей, и все они под хриплые крики Гхана так и норовят залезть под брюхо садящемуся унгуцу. Я понимаю, конечно, что унгуц – это интересно, но и инстинкт самосохранения какой-то должен быть.
Сам Гхан тоже спешно ковыляет к нам на своей деревяшке, вытаращив глаза так, что иная сова позавидует. Азамат с Киром выпрыгивают за борт первыми, потом я, оставив крепко спящего Алэка в дорожной колыбельке, а следом – величественно – Алтонгирел.
– Что?! – в ужасе выкрикивает Гхан вместо приветствия, и я уже безо всякого дара предсказания знаю, что он скажет дальше. – Обратно привезли?!
Азамат хохочет и приобнимает смущенного Кира за плечи.
– Не-эт, еще чего! Этого я, раз нашедши, не отдам. Нет, мы тут просто проведать вас решили, посмотреть, как вам живется при новом порядке, гостинцев привезли…
Лицо Гхана меняется нарочито, как в мультике, из удивленного в напуганное, и в итоге замирает с выражением едва примаскированной паники.
– В смысле, э-э, проверочку нам решили устроить?
– И это тоже, – невозмутимо басит Азамат. – Я же должен следить, на что уходит бюджетное финансирование.
Меж тем дети, обступившие нас, в отличие от Гхана, услышали про гостинцы и зашептались. Они более-менее всех возрастов, самых маленьких старшие держат на руках. Одеты они странно: поверх лохмотьев навроде тех, что были на Кире, напялены яркие новые куртки и утепленные штаны, многие не застегнутые и с болтающимися бирками. Обувь на всех старая, жуткая и залатанная. Кир, сам в своей кислотной куртке, обменивается с несколькими из старших кривыми улыбками. Ему явно неуютно среди бывших однокашников теперь, когда он чей-то, а остальные по-прежнему ничьи.
– Вот, видите, зимнюю одежду закупили, – поспешно отчитывается Гхан. – И провизию кое-какую… Изволите откушать? Вы уж простите, Ахмад-хон, прошлый раз-то я вас не признал…
– Откушать у нас с собой, – прерывает Азамат. – Да что мы тут на улице стоим, пойдемте в дом побеседуем?
– Э-э, там… дымно… – мнется Гхан. – Печка топится…
– Отчего ж дымно-то? – удивляется Азамат.
Гхан нервно жует губу и молчит, так что Кир объясняет за него:
– Там пол просел, и у печки труба до потолка не достает, вот и дымит.
– Так вам надо ремонтников вызывать, – кивает Азамат.
– Да, обязательно, вот найти бы только честных людей…
Гхан продолжает лепетать о сомнительности нравов худульских строителей, а я замечаю, что Алтонгирел как-то настороженно вертит головой.
– Ты чего? – пихаю я его.
– Тут кто-то есть, – угрюмо шепчет он в ответ.
– Тут около сотни человек, – замечаю я.
Он только отмахивается и продолжает нервно рассматривать окружающий пейзаж, только что ушами не шевелит.
Кир тем временем решает проявить себя как организатор и обращается к старшим:
– Ребят, давайте хоть костерок разведем, там у кострища сесть можно, им же надо где-то поговорить… – Он кивает на Азамата с Гханом.
– Че, самый главный тут теперь? – цедит невысокий мальчик с разбитой губой.
– Нет, – пожимает плечами Кир, – куда уж мне. А мясо мы можем и с собой увезти, раз тут жарить не на чем.
Его расчет оправдывается – при слове «мясо» парень сглатывает и решает отложить выяснение отношений на потом.
– Слышь, Чубарый, давай костер разводить! – кричит он в сторону сараев.
Из ближайшего высовывается рыжий веснушчатый и сильно раскосый парень, видимо, детеныш горца. Видуха та еще, я понимаю, почему горцы считаются некрасивыми.
– Чой-то, – отзывается Чубарый, – дрова лишние завелись?
– Мясник мясо привез, – ухмыляясь поясняет парень с разбитой губой. И оборачивается к Киру с победным видом.
Кир поджимает губы и явно сдерживается, чтобы не врезать.
– Ты, Мухортик, дыру-то прикрой, я ведь и приласкать могу, – шипит он.
– Ой-ой! – пугается Мухортик и отходит на два шага, оттаскивая за рукава хихикающих товарищей. – Вот щас обещанное-то и сбудется!
– Заткнись, баран! – шепотом рявкает Кир, оглядываясь на Азамата. Тот в нескольких шагах от нас занят разговором с Гханом и смотрит в другую сторону, ничего не замечая.
Я чувствую себя довольно неловко: в чем суть конфликта – не понятно, и вроде надо бы ребенка поддержать, но и чтобы его не задразнили потом маменькиным сынком.
– Давайте только без драк, – хмуро требую я наконец. – Лучше наоборот, если кто приболел или ушибся, вставайте в очередь к унгуцу, я целительница, всех полечу.
– Чур, я первый, у меня вот губа! – выкрикивает Мухортик (не знаю, правда, это имя или обзывательство), тыча пальцем в болячку.
– К унгуцу, – киваю я.
Мухортик только заносит ногу для спринта, как Кир хватает его за локоть.
– Стой. Первой пойдет Зеленуха, мы ради нее сюда прилетели. Где она?
– О-о-о-о! – тянут несколько глоток. – Так ты любовницу свою спасать приехал?
Я морщусь, ожидая фонтан эмоций, но Кир реагирует на удивление спокойно: корчит рожу и переспрашивает:
– Так где?
– Не знаю, если до конюшни доползла, то там, а нет, так по дороге в снегу валяется, – пожимает плечами Мухортик.
– Все, кто лечиться, к унгуцу, – мрачно говорю я. – Младшие пойдут первыми.
Мой энтузиазм по поводу спасения несчастных сирот как-то улетучился.
Кир времени не теряет и уже скачет по глубокому снегу за угол, туда, где проходит кратчайший путь от дома к сараям. Я, неловко приподняв полы диля и шубы, хрупаю за ним. Исследовав дорожку, Кир исчезает за скрипучей дверью одного из сараев и тут же снова высовывается оттуда.
– Здесь!
Я без энтузиазма протаптываю траншею в том направлении.
В сарае чудовищно воняет навозом, аж глаза слезятся. Проморгавшись в темноте, я различаю двух небольших и очень мохнатых лошаденок и стог сена, у подножия которого светится Кирова кислотная куртка. Попытка дышать в этой газовой камере приводит только к приступу кашля.
– Тащи ее в унгуц, – выдавливаю я. – Тут ничего не видно.
И выскакиваю на улицу дышать.
Кир появляется через минуту. Как истинный джентльмен, он отдал свою куртку даме, но на большее его не хватило: даму он несет через плечо, как мешок с картошкой. Ладно, дольше будет жонглировать, он-то по снегу бегает быстро, это я плетусь.
– Это та девочка? – спрашивает Азамат, когда я прохожу мимо. Они с Гханом движутся в ту сторону, где непоцарапанные дети разводят костер.
– Она самая, пойду печальных осматривать.
– У нас печальных нету! – встревает Гхан. – У нас все здоровые! Если кто прикидывается, гоните в шею!
– Не волнуйтесь, я, как говорится, не первый раз зам… э-э, то есть не первый раз на таком выезде, с симулянтами обращаться умею.
Азамат поднимает на меня бровь и уводит Гхана, пока не разогнал мне весь контингент. К тому времени как я добираюсь до унгуца, Кир уже расположил свою подружку на переднем сиденье, прибавил нагрев печки и закрыл спящего Алэка фильтрующим пологом, чтобы к нему никакая зараза не попала.
– Вот, знакомьтесь, – робко говорит Кир, когда я влезаю в унгуц. – Это Зеленуха. То есть, я хотел сказать, Айша.
Айша на совесть грязная и заметно попахивает. Даже Кир, когда мы его забирали, был чище. Она полулежит на сиденье, как кукла, в которой растянулись резинки, – вот-вот развалится.
– Здравствуйте, – говорит она хилым хриплым голоском. – Извините…
– Здравствуй, – говорю, берясь за сканер. – У тебя что-нибудь болит?
– Голова.
– Сильно?
– Сейчас не очень.
Я хмурюсь:
– Сейчас? А давно болит?
– Всегда.
Моргаю:
– Что, вообще всегда? Всю жизнь?
– В снах проходит… – мечтательно поясняет Айша.
Рассматриваю ее голову во всех ракурсах под сканером. Нормальная голова – ни опухолей, ни воспалений, нормальное внутричерепное давление, никаких аутоиммунных симптомов, ну вообще все в норме.
– Кружится? Мутит?
– Сейчас не мутит, – почти довольно отвечает девочка. – И никогда не кружится.
– Я так понимаю, ты ходишь с трудом, да? Почему?
– Ноги не держат, – сипит Айша со вздохом. – Сгибаются, и все тут.
– Кир, подготовь мне для анализов все, – говорю, наводя сканер на девочкины ноги.
Она, кстати, только в обносках, новой одежды не досталось, похоже. Ноги, однако, нормальные – тощие, конечно, но работать должны. Голодает она, что ли?
Через пятнадцать минут, когда готовы анализы, выясняется, что не так уж и голодает. Небольшой авитаминоз есть, конечно, но не сильнее, чем был у Кира. А больше ничего. То есть совсем ничего. Ни инфекций, ни опухолей, ни отравлений, ни недостач, ни иммунных проблем, ни гормональных, ни нервных. Еще через полчаса я изучаю ее под лупой вдоль и поперек и выясняю, что все органы работают, как положено – ни повреждений, ни врожденных пороков. Гинекология ни при чем, девочка еще не вошла в пубертат. Перебираю в уме все возможные психические отклонения, но и тут по нулям – ни единого малюсенького симптомчика, будь он неладен! Только слабость, головная боль, частая тошнота и, как мне удается вызнать, обмороки. Я бы и впрямь решила, что девочка – симулянтка, но Кир с ней прожил полжизни в одном доме и довольно тесно общался, и он твердо уверен, что она действительно больна. Да и, судя по его рассказам, никакой выгоды для нее в этом нет, только наоборот. Бессознательное самовнушение? Наследственное… Чушь какая-то. Наверняка я что-то пропустила. Или портативный сканер недостаточно хорошее разрешение дает, отвезу ее домой и там посмотрю в нормальных условиях. Решено.
– Вот что, Кир, перегрузи-ка ее на заднее сиденье. Я пока посмотрю остальных, а ее придется с собой забрать, я так ничего не нахожу.
Кир озабоченно кивает и перетаскивает Айшу назад, где она тихо сидит, прислонив голову к стеклу. Сам Кир выбирается наружу и принимается командовать, кого из подмерзших нетерпеливых малышей осматривать первыми. Дети оказываются вполне здоровыми – пара сопливых носов, набор ссадин и шишек, вывих, несколько легких ожогов, занозы, в общем, ничего катастрофического. Видимо, с более серьезными заболеваниями тут не выживают… Рутинные диагнозы успокаивают, и только теперь я замечаю, насколько Айша вывела меня из душевного равновесия. Нет, ну если только Кир врет и на самом деле она анорексичка, но ведь я все равно бы нашла признаки… А она даже не безумно тощая. Худая, конечно, но не патологически, а так тут все не толстые.
Вместо очередного ребенка в салон засовывается Азамат.
– У тебя печальные кончились, а мы там шашлыки жарим. Пойдем?
– Ага. Вот только… – оборачиваюсь назад, – Айша, ты пойдешь есть?
– К кострищу? – грустно переспрашивает она. – Я бы пошла, но, боюсь, не дойду.
– Давай попробуем, – предлагаю я. Хоть посмотрю на нее в действии, как ее ноги не держат.
Азамат открывает часть купола около заднего сиденья, а там уже Кир на подхвате – помогает Айше перекинуть ноги за борт и спрыгнуть, а вернее, сползти в снег. Вокруг унгуца притоптано, тут такая толпень была, укатали в асфальт. Я сигналю Киру, чтобы перестал поддерживать больную, хочу посмотреть, как она сама передвигается. Поначалу ничего, равновесие держит, набок не заваливается, но идет ужасно медленно, как будто не сквозь воздух, а сквозь кисель, да еще с неподъемным грузом.
– Что с ней? – спрашивает меня Азамат, доставая из багажника домкрат.
– Не знаю! – в отчаянии развожу руками.
– То есть как? – моргает он.
– Да вот представь себе, – вздыхаю. – Не могу понять! Придется везти ее с собой, а то и вовсе отправлять в диагностический центр… в герметичном ящике, на опыты.
– Ты разберешься, – уверенно говорит Азамат, похлопывая меня по плечу. – Пойду печку им подниму, а то видишь, приходится всем торчать на морозе, это не дело… Ты приходи потом к костру.
Он удаляется, а я наблюдаю за мучительной походкой Айши и не разделяю Азаматову уверенность. Девочка все замедляется и замедляется и в конце концов все-таки падает на колени, уперев руки в снег для устойчивости. Мы с Киром подбегаем поближе. Девочка тяжело дышит и вспотела, как будто и правда волокла на себе полтонны, и локти у нее дрожат, как если бы она спиной подпирала дом. Голова висит, как будто шея не выдерживает ее вес. Что за чертовщина, у нее же нормально развитые мышцы, почему она так шевелится, словно живет в иной гравитации?!
Я уже начинаю прикидывать, не может ли на этом безумном Муданге зияние возникнуть внутри человека, но тут меня окликают. Подняв голову, я вижу, что со стороны леса ко мне на хорошей скорости чешет Алтонгирел, то есть прям бежит, высоко задирая коленки, так что полы диля хлопают до ушей.
– Уйди оттуда! – орет он на бегу. – Лиза, отойди от нее!
Я резво отскакиваю и оттаскиваю Кира за рукав. Тут уж лучше перебдеть, чем недобдеть, тем более что у меня нет идей, с чем связано состояние девочки, а у Алтоши, кажется, есть.
– Шакальи потроха! – сплевывает духовник, тормозя около меня и переводя дух. – Я ищу источник по всему лесу, а ты, конечно, как всегда, в самом центре событий!
– Источник чего?
– Этого тебе знать не положено, – отрезает он и оборачивается к Айше, которая тем временем окончательно распласталась на снегу. Алтонгирел смотрит на нее с опаской и неприязнью, как на чумную крысу. Кир это тоже замечает и встает на защиту подружки.
– Она не заразная, – заявляет он. – Она тут много лет живет, ни с кем ничего не случилось!
Алтонгирел вроде как заносит руку, чтобы отмахнуться, но передумывает.
– У вас тут сумасшедшие есть? – уточняет он у Кира.
– Не-ет! – удивленно отвечает Кир.
Алтоша брезгливо поддергивает полы диля и присаживается на корточки в головах у Айши. Хмурится. Проводит в воздухе рукой. Чертыхается, оттягивает отворот, достает из-за пазухи жезл, совершает им тот же жест. На лице его застывает напряженное выражение, как будто Алтоше померещился какой-то судьбоносный звук. Потом он медленно оборачивается к Киру.
– Это она соткала для тебя молитву, – скорее сообщает, чем спрашивает он.
Кир неуверенно кивает. Оп-па.
– А почему ты сразу не сказал? – выпаливаю я.
Кир мнется, и Алтонгирел отвечает за него:
– Не хотел выдавать, что подружка – знающая.
Ах, ну да, это же плохо. Господи, бедная девочка – внебрачная, сирота, вся больная, да еще и с запретными способностями. Погодите…
– Алтонгирел, а может быть, что эта ее болезнь какого-то… такого происхождения? – спрашиваю.
Он не может не воспользоваться случаем посмотреть на меня как на дуру.
– Естественно  она такого  происхождения! Девчонка квазар, из нее сила шарашит во все стороны, как от солнца!
– Эм-мм… А с этим можно что-нибудь сделать? – интересуюсь я, морально подготовившись к потоку оскорблений. Он не следует.
– Кир, – окликает духовник. – Она сирота или внебрачная?
– И то и другое, – отвечает Кир.
Алтоша устало трет лицо, потом почему-то матерится.
– Ты чего? – спрашиваю я озабоченно.
Алтонгирел неожиданно сгребает девочку в охапку.
– Пошли в унгуц, – буркает он. – Нечего ей тут в снегу валяться.
Мы с Киром переглядываемся и вслед за духовником лезем в унгуц.
– Так с ней безопасно рядом находиться? – уточняю.
– Да, – угрюмо кивает духовник. – Я сначала неправильно понял, что она такое. Я думал, она вулкан, а она квазар.
– Мне это ничего не говорит, – напоминаю на всякий случай. Но он только задумчиво кивает.
– Извините… – шепчет Айша, раскисшая на коленях у Алтонгирела. – Вы меня не ждите, а то мясо быстро кончается.
– Я тебе принесу! – вызывается Кир. – Ведь можно же? – Он вопросительно смотрит на меня, потом на духовника.
Я пожимаю плечами, Алтонгирел кивает. Кир срывается с места и бежит к костру, где с боем добывает целый шампур. Столько она не съест, конечно, а если и съест, то впрок ей это не пойдет, но мне трудно осуждать Кира за энтузиазм, да и есть уже хочется.
– Алтонгирел, – возвращаюсь я к неразрешенному вопросу после того, как мы все зажевали по куску мяса. Айша, как я и ожидала, больше одного не осилила. – Ты можешь как-нибудь адаптировать для обывателя, что значит «квазар» и можно ли помочь девочке?
– Квазар, – со вздохом начинает духовник, – это и значит, что она вся уходит в распыл, потому что не может управлять своей силой. Что касается помощи… – Он хмурится и пару секунд рассматривает слипшиеся волосы девочки. – Обычно таких детей в младенчестве запечатывают. Девочек просто на всю жизнь, а мальчиков – пока не настанет срок им пойти в духовное учение.
– Ну, а ее можно запечатать? – продолжаю расспрашивать я.
– Лиза, ты сегодня нарочно тупишь? – выплевывает духовник. – Я же сказал, в младенчестве ! Это можно сделать, только пока зубы не прорезались. Теперь поздно, она сроднилась с силой, если запечатать – не выживет. Ты вот лучше скажи, у нее… – он запинается, переходит на шепот и, к моему удивлению, краснеет, – ну эти… дела… женские – начались?
– Нет еще, – заверяем его мы с Киром. Я кошусь на ребенка – он-то откуда знает?
Алтонгирел, однако, мрачнеет еще больше. Айша у него на коленях притихла и, кажется, отключилась от бренного мира, только моргает иногда.
– Плохо, – сообщает Алтонгирел. – Если б начались, можно было бы попробовать отдать ее в учение, а так ждать придется. Не знаю, доживет ли. Надо с Ажгдийдимидином консультироваться, а ты знаешь, как он относится к безродным.
Айша, если это вообще возможно, обвисает еще сильнее. Кир хмурится.
– А обязательно именно с ним? – поджимаю губы я.
– Он сам был квазаром в детстве, – объясняет Алтонгирел. Я поднимаю брови. – Да, вот, понимаешь теперь, какие духовники из них получаются. Но квазары не рождаются больше одного на поколение. Ажгдийдимидина самого в детстве не распознали, вовремя запечатать не успели, и он еле дотянул до обучения, был одним из самых юных духовников за всю историю. Но он мужчина, для мужчин есть предпочитаемый возраст начала обучения, однако он не обязательный, можно и раньше. Девочка же, пока не станет женщиной, в принципе не может управлять своей силой.
– А нельзя ее как-нибудь, – встревает Кир, – ну, типа подпитывать? Чтобы она не такая дохлая была? Ну вроде как вот вы, Лиза, ставите капельницы с сахаром тем, кто есть не может, или там с искусственной кровью…
– Человек так сделать не может, – решительно отрезает Алтонгирел. – Только бог. Но богам она, видать, не очень-то нужна…
Кир строит мне отчаянные гримасы, намекая на что-то. Да сама догадалась, спасибо.
– Я могу Ирлика попросить, – напоминаю я духовнику.
Он морщится.
– Ты забываешь, что он тебе уже давно ничего не должен. А быть в долгу у бога – не лучшее, что можно придумать. Сама посуди, чем ты с ним расплатишься?
– Рыбой? – усмехаюсь я. – Ну или могу его вышить крестиком во всю стену. Вообще, можно у него самого спросить, что почем.
Алтонгирел снова уставляется на девочку у себя на руках. Как-то он с ней сроднился, прям прирос. Видно, что мучается сомнениями, но в итоге решается:
– Ладно, я не твой духовник, не мое дело тебе советы давать, а со своим духовником ты все равно не общаешься. Делай как хочешь. Только где ты возьмешь Ирлик-хона посреди зимы?
– Ну-у… – Я оглядываюсь. – Кир, ты глазастый, посмотри, нигде вокруг не видно маленького рыжего зверька?
Кир старательно осматривается, потом вылезает наружу и вскарабкивается на купол унгуца – за что уж там можно уцепиться? – и крутится на месте, пока наконец не замечает что-то в стороне леса.
– Есть! Вон сидит, на куницу похожий такой.
Я снова вытряхиваюсь в снег и всматриваюсь в рыжую точку далеко среди деревьев.
– Кис-кис-кис… – зову растерянно. А как подзывают мангустов? – Э-э… Рики-тики-тави?..
В конце концов, когда я дохожу до «гули-гули», мангуст догадывается, что это к нему обращаются, и подбегает поближе, высоко подпрыгивая и ныряя в глубокий снег. Он весь распушился и явно мерзнет, уж очень тут погода не мангустовая.
– Лапочка, можно с тобой как-нибудь хозяину передать послание? – спрашиваю, не очень соображая, какого ответа я жду. Мангуст тоже смотрит на меня озадаченно, растопырив уши. – Мне бы с Ирлик-хоном поговорить, – поясняю.
Мангуст склоняет голову набок и хлопает длинным пушистым хвостом по снегу: раз, два, три… и кувыркается, внезапно пропав из виду.
– Ух, холодина! – слышу я за спиной знакомый голос. Оборачиваюсь – и точно, Ирлик в обличье Змеелова сидит рядом с Киром на куполе унгуца и ежится от холода, несмотря на пушистый лисий полушубок и толстые замшевые штаны. – Лиза, ты не могла меня куда потеплее пригласить?
– Извини! – пугаюсь я, еще не хватало простудить его. – Сейчас унгуц открою, в нем тепло!
Кир во все глаза таращится на бога и вслед за ним соскальзывает в салон. Технически унгуц у нас пятиместный – два сиденья впереди, три сзади. Вот на передние и приземляются Кир с Ирликом, а на задних не так уж много места: с одной стороны Алтонгирел с полулежачей Айшей, а с другой – просторный фильтрующий полог над Алэком в перевозной колыбельке. Я еле втискиваюсь. Алэк от всех перемещений просыпается, так что все равно приходится взять его на руки. Он радуется знакомому дяде и машет ручкой, Ирлик в ответ подмигивает. Алтонгирел, кажется, забывает дышать.
– Да-а, тут потеплее будет, – замечает Ирлик, передергивая плечами. – Так что у тебя тут стряслось?
– У нас тут девочка, – неловко объясняю я, – вот… к-квазар.
– Это я вижу, – кивает Ирлик, по-прежнему озадаченный.
– Я просто подумала, не мог бы ты ей как-нибудь помочь?
Ирлик легонько сдвигает брови.
– Она… – хрипло заговаривает Алтонгирел, прокашливается и продолжает не своим, нервным голосом: – Элизабет имеет в виду благословение стихий.
– Да я понял, – кивает Ирлик. – Я вообще по-человечески хорошо понимаю.
Алтонгирел бледнеет, Кир хихикает, а Ирлик становится коленями на сиденье, перегибается через спинку, нависнув над Айшей, и принюхивается. Мне кажется, у него даже нос удлиняется от усердия.
– Здравствуйте, – сипит Айша и улыбается, но Ирлик никак не реагирует.
– Не, – произносит он наконец, втягиваясь обратно и садясь себе на пятки. – Она в месяц Учока родилась, так что это не ко мне.
– Ты совсем ничего не можешь сделать? – расстраиваюсь я.
– Мочь-то я могу, но вот потом триста лет прятаться от Учока по всей планете в мои планы не входит, – усмехается Ирлик. – Было б дело летом, я бы еще отмазался, а сейчас его сезон, так что извиняй, хозяйка, тут политика. А чего ее в детстве не запечатали?
Я пожимаю плечами, но Айша вдруг отвечает сама:
– Не смогли.
– Как это не смогли? – возмущенно спрашивает Алтонгирел.
– В деревне, где мы жили, духовник пытался, но не смог. А ехать в город у отца денег не было.
– Что-то Учок разошелся, – замечает Ирлик. – На одном фронте гадит, на другом халтурит. Жена ему изменяет, что ли…
– Э-мм… Слушай, Ирлик, – говорю я, не очень желая выслушивать подробности половой жизни богов, – как ты считаешь, она в таком состоянии доживет до обучаемого возраста?
– Хотите ее на духовника учить? – хмыкает Ирлик. – Интере-есная идея. Только ничего не выйдет, из нее так шарашит, что никакая учеба впрок не пойдет.
Алтонгирел заметно сникает. Мне тоже жалко девочку, и Кира жалко, он так надеялся, что удастся ее вылечить…
– Ну мы можем хоть что-нибудь сделать, чтоб ей помочь? – спрашиваю его.
Ирлик пожимает плечами.
– Можешь Учока попросить, но осторожно, он подлюка такая… Плату берет только вперед, чуть недоглядишь, прошлое изменит.
– А какую плату-то?
– Подарок какой-нибудь, – поясняет Ирлик. – Золотишко, меха… Но ему надо по всей форме, с отправлением на ритуальном костре и прочими красивостями.
– Слушай! – хлопаю себя по лбу. – Я ж ему гобелен сплела!
Мало мне хлопка по лбу, еще и тычок в ребра получаю от Алтоши. Ирлик принимает высокомерно-оскорбленный вид.
– Я тут, значит, прибегаю по первому зову, а она этому вороньему сыну гобелены плетет!
– Ну, И-и-ирлик! – Я складываю ручки домиком. – Не сердись, я просто хотела его задобрить, чтобы он перестал нам пакости делать. Хочешь, я тебе еще сплету? Или вышью? Два раза?
Ирлик прищуривается:
– А ты красиво вышиваешь?
– Красиво! – с готовностью отвечаю я.
– Ну ладно, – соглашается он. – Так и быть, прощаю. Но жду от тебя портрет, и чтоб большой и красивый был!
– Хорошо-хорошо! – часто киваю я. – Вот вернусь домой и засяду!
– Можешь не спешить, я бессмертный, – усмехается бог. – А Учок теперь тебе и правда должен, можешь попробовать с ним поговорить.
– А это сложно? – уточняю я.
– Сложно, – серьезно кивает Ирлик и переводит взгляд на Алтонгирела. – Ты, духовник, не Старейшина пока, так ведь?
Алтонгирел прямо сидя вытягивается по струнке и рапортует:
– Старейшиной не являюсь, простите неразумного!
– Да ты передо мной-то не выделывайся, – дружелюбно говорит Ирлик. – Эту манеру лучше для Учока прибереги, он по-человечески не понимает. А ты, Лиза, учись. С другими богами вот так говорить нужно, иначе ничего не добьешься.
– Я так не умею, – развожу руками. – Я вообще по-муданжски так себе говорю.
– Это да, – соглашается Ирлик и кривится. – А ты, значит, духовник, раз не Старейшина, то и формул преподнесения не знаешь, так?
– Не положено, – лепечет Алтонгирел. – Простите…
– Знаю, знаю, не занудствуй, – перебивает его Ирлик. – Раз так, то доставай ручку там или что, записывай, диктовать буду.
Мы с Алтошей синхронно извлекаем наладонники.
– Техники-то, техники, – качает головой Ирлик. – На бумажку запишите, а то, как Учок явится, у вас вся эта техника вырубится к шакалам, он же не знает, как она устроена.
Мы принимаемся рыться в вещах в поисках бумажки, точнее, конечно, пластика, откуда тут бумаге-то взяться… Положение спасает Кир, извлекши из кармана куртки, надетой на Айше, свернутую трубочкой тетрадку с упражнениями по муданжскому и карандаш. Алтонгирел пытается ее перехватить, но Ирлик отдает мне.
– Тебе говорить, ты и записывай.
Так что Алтоше ничего не остается, как все-таки строчить в наладонник, а Алэка у меня принимает Кир, а то мелкий чересчур интересуется шуршащими бумажками.
– Итак… – Ирлик умудряется сложить ноги лотосом на своем переднем сиденье, при этом задевает что-то на пульте управления, от чего включается музыка. – А ну тихо! – рявкает он на унгуц, и машинка послушно затыкается. Чую, не слыхать нам тут больше музыки… – Так вот, – продолжает Ирлик. – Сейчас мы отсюда выйдем, посадим девчонку в сугроб, дадим ей в руки какой-нибудь фрукт… Лиза, у тебя найдется завалящая хурма или еще что?
– А разве не тыкву надо? – набирается смелости встрять Алтонгирел.
– Облезет и неровно обрастет этот Учок, тыкву ему еще, – кривится Ирлик. – Сойдет и клубень чомы.
Я меж тем откапываю пакет с фруктами, которые мы собирались раздать детям, но не успели пока.
– Вот, есть хурма, обезьяньи серьги, нуговые ягоды…
– Бери хурму. Итак, посадим мы ее с хурмой, ты, Лиза, встанешь у нее за спиной и скажешь молитву призыва. Записывай: О великий, светозарный, неботрясущий, грозный, вечно почитаемый нами господин наш Учок,  – с непередаваемым отвращением диктует Ирлик. – Долгая тебе лета, красное тебе солнце, белая тебе вода, жирная тебе земля . Лиза, не пропускай «тебе», а то он не поймет. Так, хорошо, дальше пиши: Неразумные и несчастные почитатели твои, мы нижайше молим тебя своим присутствием наше скудное обиталище осенить. 
– А разве не надо говорить «несчастные рабы»? – снова встревает Алтонгирел.
– Ты духовник, тебе надо, – поясняет Ирлик. – А она свободная женщина. Так, что там дальше… Да отверзнутся небесные врата, дабы смог луч солнца обратиться дорогой, по которой лежит твой путь в наши…  ну, скажем, дикие леса . Мы же в лесу будем призывать, правильно?
Я вообще не помню, когда последний раз что-то писала от руки, почерк у меня корявый, а скорость маленькая, строчу, высунув язык, едва успеваю. На счастье, Ирлик делает паузу.
– Слушай, а почему так сложно? – не выдерживаю я, переводя дух. – Это правила вежливости какие-то?
– Да нет, говорю же, он по-человечески не понимает, – поясняет Ирлик. – Ты привыкай, таких, как он, большинство, это я… как это называется? Вольнодум. За что меня и не любят, собственно. Ладно, пиши дальше, еще много.
Я исписываю полтетрадки формулами приветствия и благопожеланиями, когда Ирлик вдруг останавливается и делает глубокий вздох, обдавая нас с Алтошей горячим медовым дыханием.
– А теперь самое веселое, – предупреждает он, сверкая зубами. – Поскольку гобелена у тебя с собой нет, то придется прочитать формулы преподнесения, а они на древнем языке.
– Так я ж его не знаю… – обалдеваю я.
– Вот потому я и говорю, что самое веселое, – поясняет Ирлик. Волосы у него распущены и затеняют лицо, так что хорошо видно только блеск глаз и зубов в кровожадной улыбке, и мне становится не по себе. – Я продиктую по буквам, а ты уж записывай как хочешь. Слушай.
Дальше он производит последовательность звуков, часть из которых напрочь отсутствует в современном муданжском.
– Погоди-погоди, – прерываю я. – Я не понимаю, какими буквами это записывается.
– Какими хочешь, лишь бы прочитать смогла. Слушай еще раз.
Со второго раза я вывожу три строчки – муданжским, всеобщим и родным алфавитом вперемежку.
– Я это не прочту, – говорю в ужасе, глядя на бессмысленные значки.
– Прочтешь, куда денешься, – успокаивает Ирлик. – Может, не с первого раза, но прочтешь.
– Ага, а Учок будет стоять и ждать.
– Будет, а что ему останется, – ухмыляется Ирлик. – Если уж ты его вызовешь, то он не сможет уйти, пока не отпустишь.
– Может, мне заранее потренироваться? – с опаской спрашиваю я. Не нравится мне идея, что какой-то бог будет стоять и слушать мои потуги. Я бы на его месте меня быстро пристукнула.
– Ни в коем случае! – серьезно отвечает Ирлик. – Если тебе удастся произнести все правильно до того, как Учок будет здесь и выслушает приветствия, получится чудовищное хамство. Не волнуйся, не заржавеет подождать, пока ты справишься. Давай, пиши дальше.
И я пишу.

Мы выходим из унгуца и, воровато оглядываясь, топаем в лес. Комичнее всего выглядит Ирлик – он с ног до головы завернут в белый флисовый плед, потому что мерзнет в человеческом обличье, а в божественном его Учок сразу узнает.
– А он вас точно не узнает так ? – осторожно спрашивает Кир.
– Под белым пледом точно нет, – успокаивает Ирлик.
– Он серьезно настолько тупой? – понизив голос, удивляется Кир.
Алтонгирел возмущенно шипит и пытается отловить Кира за ухо, но это очень трудно сделать, когда несешь на руках больную девочку, так что ребенок уворачивается.
– Да он, конечно, умом не блещет, – спокойно отвечает Ирлик. – Но дело не в этом. Учок – из старших богов, он по-другому воспринимает мир, чем мы, младшие. Для него символ равнозначен реальному присутствию. Со мной так тоже бывает, но я стараюсь не поддаваться. Это трудно… Вроде как глаза видят, а потрогать нельзя. Иногда забываешь, трогаешь, а там пустота. Очень обидно бывает.
– Так не получится, что я Учока с этим гобеленом как бы… надую? – опасливо интересуюсь я.
– Его-то нет, – отмахивается Ирлик. – Говорю же, он из старших. Для него что глаза видят, то и правда. Старшим гораздо легче жить. А вот я, да Умукх, да Укун-Тингир, мы бродим в полутьме. Ну да что я тебе это рассказываю, у тебя свои, человеческие проблемы. Хватит уже идти, у меня ноги закоченели!
Мы останавливаемся не то чтобы на полянке, но деревья тут немного пореже. Ирлик указывает на холмик впереди.
– Духовник… – начинает он, потом сдвигает брови и на пару секунд задумывается: – Алтонгирел. Клади девчонку сюда.
Алтоша так обалдевает от того, что бог вспомнил его имя, что не сразу выполняет указание. Ирлик, впрочем, не замечает.
– Лиза, ты с ребенком становись у нее за спиной.
– А зачем с ребенком-то? – хмурюсь я, поудобнее перехватывая Алэка.
– Затем, что, когда мать с ребенком просит, отказать невозможно, – как само собой разумеющееся поясняет Ирлик. – Алтонгирел, ты будешь ей бумажку держать. А ты, пацан, давай ко мне под плед, тебя Учок не любит, нечего его провоцировать. И всем молчать, кроме Лизы. Я, если что, слова подскажу, но лучше бы без этого.
– Алэк может высказаться, хотя слов он пока не говорит…
– Детям простительно, – перебивает меня Ирлик. – Давай начинай быстрее, очень уж холодно, а ты долго будешь продираться. Если с первого раза не получается, читай второй и третий, пока не получится. Учок за временем не следит, хоть вечно тут будет стоять. Ну все, мы прячемся.
Подтянув к себе Кира и запахнув поплотнее плед, Ирлик в самом деле ложится в снег и более-менее сливается с местностью. Кир еще немного ворочается, устраиваясь, и в итоге мне видны только два любопытных носа под белым козырьком.
Алтонгирел, стоящий у меня за спиной, открывает первую страницу записей и сует мне под нос. Я начинаю читать.
Надо отдать должное Ирлику, он очень четко указал, где кончается каждая часть, которую можно повторять отдельно. Первую я прочитываю четыре раза, прежде чем от нее происходит какой-либо толк.
Толк выглядит как луч красноватого света, как будто бы прямо от солнца, падающий в сугроб метрах в трех передо мной. Сосны по обе стороны начинают мелко дрожать, как бы в порыве внезапного ветерка, но уж очень интенсивно. Иголки и шишки с них осыпаются, но не на землю, а зависают в луче кружащимся облаком. Свет напоминает закатный и живописно играет на хвое, взвешенной в воздухе. Постепенно смесь уплотняется и складывается в подобие человеческой фигуры – рыхлое, темное, шипастое и с красноватыми отблесками.
Айша, которая сидит опершись спиной о мои ноги, прерывисто вздыхает. Алэк у меня на руках завороженно рассматривает явление перед нами. Алтонгирел держит листки у него над головой, рука его дрожит.
– Дальше! – слышу я надрывный шепот слева, не понимаю только, это Ирлик или Кир мне командуют. Но что это я, действительно. Надо же продолжать.
Я честно прочитываю следующий кусок, в котором здороваюсь и желаю тому, что стоит передо мной, бесконечного блага. Не знаю уж, как я должна понять, что мои слова услышаны.
– Еще раз! – шипит над ухом Алтонгирел.
Я послушно повторяю. О, теперь вижу, что проняло, – у стога шишек появились глазки! Точнее сказать, два красных прожектора. Они недолго шарят по снегу и деревьям вокруг, к счастью, не задерживаются на белом пледе, под которым сидят Ирлик с Киром, и нащупывают меня. Ощущение именно такое, как будто меня щупают чем-то теплым и мокрым, причем прямо под одеждой. Я взвизгиваю и отшатываюсь, упираясь спиной в Алтонгирела.
– Тихо! – шикает он.
– Ты знаешь, как это гадко?! – возмущаюсь я.
– Не разговаривай, читай дальше!
К счастью, омерзительное ощущение ослабевает, хотя и не исчезает совсем. Однако дальше следует та самая абракадабра из трех алфавитов. Я поглубже вздыхаю и пытаюсь успокоиться, а заодно уложить дрожащую руку духовника себе на плечо, а то буквы очень прыгают перед глазами.
Начинаю читать и сбиваюсь на пятой букве. Начинаю заново – на третьей. Снова глубоко вздыхаю, третья попытка более успешная – две строчки. Но, увы, их там три.
Не знаю, сколько раз я пыталась воспроизвести всю «формулу преподношения», как Ирлик ее назвал, но за это время успело стемнеть. Прожекторы Учока продолжают меня буровить, Ирлик там, наверное, уже оледенел, Азамат нас ищет…
Меня кто-то хватает за лодыжку. Не знаю, каких нечеловеческих усилий мне стоит не завизжать, но я все же сжимаю глотку, памятуя, что говорить нельзя.
– Повторяйте за мной, – шипят мне снизу.
Я понимаю, что это Айша говорит. Она-то откуда знает слова? Запомнила?
Но я послушно повторяю. То, что я слышу, очень похоже на то, что мне надо сказать, а повторять со слуха все-таки гораздо проще, чем разбирать мои каракули. С первой же попытки мне удается, я вижу какие-то изменения и так радуюсь, что чуть не забываю, что это еще не конец…
А изменения меж тем не шибко радостные. У существа из иголок открывается клюв. Длинный, красный. С зубами. Две мохнатые лапы отделяются от тела и повисают в воздухе, простертые ко мне, безо всякой связи с телом.
Айша продолжает говорить монотонно и неторопливо, что, конечно, хорошо, потому что я успеваю повторять, но как-то мне уже хочется побыстрее перейти к следующей фазе. К счастью, Учок не приближается ко мне, а то бегать бы мне по этому лесу, пока ноги несут…
После очередного куска абракадабры под диктовку Айши в воздухе повисает призрачная копия моего гобелена с Учоком, и мохнатые пальцы смыкаются на его углах. Ну вот, конец-край близок. Осталось попросить его за Айшу, и все.
И я должна была бы сообразить, что для манипуляций над Айшей ему придется подойти поближе. Девочку поднимает в воздух, она безвольно висит, опустив голову, как некачественная марионетка. Она продолжает мне диктовать, но с трудом, как будто забывает, что делает. Видимо почувствовав это, она ускоряется, и я на последнем дыхании тараторю за ней. Хвала небесам, последний отрывок на древнем языке кончается прежде, чем она отключается совсем, а дальше уже снова по-муданжски. Через секунду после того, как я выдыхаю последнее слово, Учок приближается вплотную и втягивает Айшу в себя, то есть в смерч из хвои, который он собой представляет. Не знаю, куда он дел гобелен, я была слишком занята, чтобы следить. Красные глаза бога шарят по мне и по притихшему на руках Алэку. Тепло из-за моей спины исчезает – это Алтонгирел уронил тетрадку и кинулся ее поднимать.
Учок поднимает мохнатую лапу и протягивает ее к Алэку. Я в ужасе прижимаю ребенка ближе. Хвоя колышется как бы в такт дыханию, меня прошибает пот, я пытаюсь шагнуть назад, но не могу, ноги приросли, Алэк принимается хныкать. Я загибаюсь вся сама в себя, лихорадочно заворачивая ребенка в полы шубы, пуговицы брызжут веером во все стороны. Нет-нет-нет, только не мою деточку! Учок вздрагивает от удара пуговицы, наклоняется ко мне, задевая мохнатым клювом мои волосы, и все-таки дотягивается лапой до Алэка. Гладит его по голове. И вдруг вся хвоя падает на землю вместе с Айшей, свет меркнет, и мы остаемся в полной темноте и тишине, Алэк возмущенно сопит у меня на руках.
Тишина длится недолго. Ее прорезает нечеловеческий визг Айши. Я разрываюсь между ней и Алэком, но Алтонгирел удерживает меня.
– Читай благодарность! – орет он, сует мне тетрадку и бросается вперед, переворачивает девочку на спину, стряхивает с ее лица хвою.
Айша визжит изо всех сил, и кто бы подумал, что их у нее столько. Я еле разбираю слова в густых сумерках, пытаюсь читать, держа Алэка одной рукой. Внезапно снова становится светло – это включаются фары унгуца, направленные прямо мне в спину. Воспользовавшись возможностью, я быстро дотарабаниваю остатки текста. Как раз вовремя – в следующую секунду до меня добегает Азамат.
– Лиза! – Он хватает меня за плечи. – Что вы тут делаете, мы вас обыскались! Почему она…
Нас окружают люди, Айша продолжает визжать с краткими перерывами на вдох, Алтонгирел держит ее за руки и что-то бормочет, но непохоже, чтобы это имело эффект. Алэк у меня на руках выглядит живым и здоровым, только очень недовольным, но папе радуется.
Из-под снега, а вернее, из-под пледа вылезают несколько поддубевший Кир и мрачный Ирлик. Последний, даже не оглядываясь по сторонам, трансформируется в свою божественную форму среднего размера.
– О боже… – выдыхает Азамат, замечая светящуюся фигуру Ирлика.
– А-а-а-а-ах! – нараспев протягивает упомянутый боже. – Тепло-о-о-о!
Надо ли описывать, что происходит вокруг… Гхан валится в снег, дети кто вопит и бежит, кто замер на месте и забыл дышать. Кир деловито отряхивается, не спеша отходить от Ирлика, который теперь производит тепла примерно столько, сколько давал бы костер того же размера.
Айша продолжает орать.
– Азаматик, подержи Алэка, пожалуйста, – выдавливаю я, снова обретая способность соображать. Алэк уже и сам тянет ручки к папе. Еще бы, мама-то вот без ума оказалась, втянула деточку во что-то непотребное.
Азамат, еще не совсем, мягко говоря, разобравшийся в ситуации, послушно подхватывает у меня мелкого.
– Объясни что-нибудь! – молит он, заглядывая мне в глаза.
– Спасаем Айшу, Ирлик помогает, она типа духовник! – выпаливаю я и кидаюсь туда, где Алтонгирел по-прежнему пытается колдовать над несчастной девочкой.
– Ирлик, почему она не в порядке?! – вопрошаю я.
Бог присаживается рядом, щекоча меня перьями и обдавая жаром.
– Сквозь нее бьет поток. Очень много силы покидает ее, но еще больше вливается. Это больно. Алтонгирел, ты можешь ей помочь, если покажешь, как собрать всю силу в единый поток, тогда его можно будет подчинить дыханию.
– Знаю! – истерично и повышенным тоном отвечает духовник. – Пытаюсь, не могу! Силы слишком много!
– Ты не поэтому не можешь, – спокойно возражает Ирлик. Завидую его невозмутимости. – Ты боишься прикоснуться к женщине.
Алтонгирел вытаращивает на него блюдцеобразные глаза, шевелит губами, но возразить не решается, только снова поворачивается к Айше, мечущейся на усыпанном хвоей снегу.
Я беру его за запястье.
– Успокойся, – предлагаю, хотя сама далека от спокойствия. – Ты можешь это сделать. Вон даже Ирлик в тебя верит. Мы же знаем, что ты эпически крут. Я понимаю, что разведывать новое страшно. Но иногда это необходимо. И куча людей постоянно это делают, вполне успешно. Знаешь, как мне сегодня было страшно? Но я справилась, хотя для меня все происходящее было совершенно вчуже. Для тебя же тут твоя работа, и новизна очень небольшая. И ты не один, и у тебя не отберет ребенка злобный бог. Ну давай, Алтонгирел, ты справишься!
Не знаю уж, моя речь возымела какое-то действие или просто духовник собрался с силами, но он все-таки начинает шевелиться. Берет Айшины руки в свои, сгибается над ее лицом и, уперев губы ей в лоб, принимается шептать. Айша уже охрипла от криков, и сквозь ее каркающие стоны я частично слышу слова Алтонгирела.
– Вдохни и держи все внутри, хоть пару мгновений, вдохни и держи. Пожалуйста, у тебя достаточно для этого сил, я знаю, что больно, но вдохни и держи…
Айша пару раз безуспешно пытается задержать дыхание, на третий ей это удается. Она беспомощно дергается, надув щеки, по вискам катятся слезы, и все ее тело выгибается, но она честно держит дыхание и не издает ни писка.
– Молодец, держи как можно дольше! – подбадривает ее Алтонгирел. – А теперь повторяй за мной в уме.
Он быстро проговаривает какую-то несложную молитву. Девочка закрывает глаза, видимо сосредоточившись на повторении.
– Терпи сколько можешь и еще немножко, – продолжает духовник и повторяет молитву.
После третьего повтора Айша вдруг расслабляется, перестает дергаться, а потом постепенно выпускает дыхание и лихорадочно вдыхает снова.
– Спасибо! – хрипло выдавливает она непонятно кому. Слово вылетает из ее рта облачком золотистой пыльцы, которая оседает на мне и духовнике.
Алтонгирел нехотя разгибается и поднимается с колен, помогая девочке встать. Она стоит сама, шатко, но без прежнего неестественного напряжения. К ней тут же подскакивает Кир, чтобы поддержать. Духовник трет между пальцами пыльцу и мрачнеет.
– Тебе нельзя говорить, пока не научишься управлять своей силой в совершенстве, – хмуро сообщает он.
Айша открывает было рот, но тут же захлопывает его ладошкой.
Я оглядываюсь.
Ирлик стоит в нескольких шагах, довольно созерцая результат своего вмешательства. Азамат успокоил Гхана и детей и отогнал их в сторонку от нас и от бога.
– Что теперь? – спрашиваю я Ирлика и Алтошу.
Ирлик жестом передает слово духовнику.
– Ее мы заберем с собой, – решительно говорит тот. – Я попытаюсь найти ей учителя. Начну с Ажгдийдимидина, но это вряд ли… Надеюсь, хоть в провинции ее кто-нибудь возьмет. В любом случае пока что учиться ей рано.
Я облегченно вздыхаю. Этот квест пройден. Хлопаю его по спине и топаю к мужу, который покачивает на руках сонного и сердитого ребенка.
– Как Алэк? – спрашиваю тут же.
– Нормально, – озадаченно отвечает Азамат. – А что?
– Его Учок погладил по голове, – с содроганием поясняю я. – Что это значит, вообще?
– Благословил, – раздается за спиной голос Ирлика.
– С чего вдруг? – хмурюсь я.
– Тебе хотел приятное сделать, – хитро подмигивает Ирлик, подойдя к нам.
– Мне приятное? – щурюсь я. – Это с какого перепугу?
– Любит самоотверженных, – поясняет Ирлик. – Ты ради какой-то чужой безродной девочки вызвала страшного бога, да еще отдала ему свою работу – это немалого стоит.
– А почему ты мне этого заранее не сказал? – елейным голосом интересуюсь я. – Я там чуть не рехнулась от страха!
– Вот именно. Он любит, когда боятся. Если бы корысть почуял, ни за что бы не благословил, – скалится Ирлик.
– Да мне как бы оно и не очень нужно было, – ворчу я.
– Зато мне нужно, – щерится Ирлик еще шире.
– Тебе-то зачем? – удивляюсь я.
– А затем, что я его обдурил! – весело сообщает Ирлик и принимается хохотать. – Он со мной поспорил, что ни за какую хурму не благословит нового князя, потому что я уже благословил. Но он тебя не узнал, потому что не умеет думать по-человечески. Не могло ему в голову прийти, что Хотон-хон будет просить за чужого ребенка. В итоге он мне проспорил, да еще ты теперь вышивку должна! Ну я ли не красавец?
Я вынуждена признать, что да, действительно красавец.
– Ирлик-хон, – осторожно спрашивает Азамат, – а вы не знаете случайно, кто Лизе прислал черные нитки для гобелена?
– Знаю, как не знать! – покатывается Ирлик, сверкая золотыми зубами. – Один знакомый горец!
– Ладно, ты мне вот что скажи, интриган, – говорю я, чувствуя, как наваливается усталость. – С Алэком и с Айшей все будет хорошо?
– Обижаешь, Хотон-хон! Конечно! – заверяет меня Ирлик. – Я когда одно делаю, другого не порчу.
– Ну слава тебе, яйца… э-э… драконьи, – заключаю я. – Можем спокойно лететь домой.
– Можете-можете, – поддакивает Ирлик. – Я зайду вас проведать через несколько дней.
– Заходи, солнце, – соглашаюсь я.
– Будем рады, – кивает Азамат. – А сейчас, я думаю, пора расходиться. Мы свою миссию здесь выполнили, а детям спать пора.
– Грузитесь в машину, – делает Ирлик приглашающий жест. – Я вас домчу с ветерком, я сегодня добрый.
Мы опасливо переглядываемся, но спорить с Ирликом не хочется. Азамат спешно прощается с Гханом, Кир с Алтонгирелом провожают самоходную Айшу до унгуца, мы залезаем внутрь и не торопясь взлетаем.
– Ну держитесь! – раздается на весь салон голос Ирлик-хона. – Раз… Два-а… Три!
Мы едва успели вцепиться в поручни, как машина рванула на юг с нечеловеческой скоростью, так что облака замелькали внизу, как верхушки деревьев. Оглянувшись, я вижу в заднем стекле сияющий золотой оскал и огненный хвост, пускающий по небу искры. Пятнадцать минут турбулентной жути – и мы дома.
Над парковкой Ирлик отцепляется, с улюлюканьем проделывает в воздухе троекратное сальто, освещая ночь божественным пламенем, и уносится обратно, в зубы Короула.
Мы вытряхиваемся на снег и долго, медленно бредем к дому по занесенной тропинке.
– Айша, а как ты с первого раза запомнила текст? – спрашиваю я, засыпая на ходу.
Айша смотрит на меня недоуменно, тут я вспоминаю, что ей же нельзя говорить.
– Она не запомнила, – отвечает Кир. – Она просто заснула, Ирлик-хон ей приснился и заставил ее говорить во сне.
Айша изумленно смотрит на Кира и виновато на меня.
– Ладно уж, – говорю. – Все молодцы. Главное, что мы справились…
Азамат берет меня под локоток и ускоряет шаг, как бы отводя меня подальше от остальных.
– Лиза, – тяжело произносит он, – я тебя посажу под домашний арест.
– Чего это? – вяло возмущаюсь я, хотя сама прекрасно понимаю чего, да и перспектива не ввязываться ни в какие приключения в ближайшие лет десять меня тоже радует.
– Того! – восклицает Азамат. – На полчаса нельзя одну оставить, натащила богов, напугала людей… Ты должна своим поведением подавать пример всем женщинам планеты, а ты тут устраиваешь шакал знает что!
– Если бы все женщины планеты в самом деле брали с меня пример, Айша бы не чахла в этом приюте, – замечаю я. – Но ты прав, я хватила лишнего. На домашний арест согласна, все равно в ближайшее время вся моя жизнь будет посвящена вышиванию. Я вполне эффективно сама себя наказала.
– Посмотрим, сколько ты выдержишь, – усмехается Азамат, открывая передо мной дверь.
Он уже не сердится, и я его понимаю. Сама на него сердиться дольше двух минут не могу. Хочет запирать – пускай запирает. У меня дети не мыты, кошки не глажены, работа не работана и Алтонгирел не посрамлен. От богов я бы в ближайшее время отдохнула…

Глава 5

Отмытая Айша оказывается весьма симпатичной и все утро вместе с Киром исследует способность к двуногому прямохождению – бегом с третьего этажа на первый и обратно. В моей юбке, Кировой мешковатой футболке, с длинными, распушившимися после мытья волосами она выглядит весьма по-ведьмински, особенно когда улыбается – зубы у нее мелкие и острые.
– И чего так носиться? – ворчит степенный Арон, ковыряясь в завтраке.
Арон от моих приключений натерпелся страху больше всех. Выходит после ужина в гостиную, а едва законченный гобелен пропал. Рамка стоит, а работы нет, только несколько хвоинок на ковре валяются. Бедняга удрал к себе на третий этаж, заперся там и сидел молился до самого нашего появления. А уж когда увидел Ирликовы финты в небе, чуть концы не отдал. Хорошо, Азамат решил к нему заглянуть, сказать, что мы вернулись, а то до утра поседел бы, наверное.
– У нее избыток энергии, – отвечает Алтонгирел покровительственно, но немного уныло. Видать, ему тоже поднадоел топот по голове.
– Кир, – зову я, когда дети в очередной раз показываются в пределах видимости. – Вы не хотите пойти погулять?
– Хотим! – выпаливает раскрасневшийся Кир. – Но у Айши нет зимней обуви, а наша ей вся сильно велика.
– Вот блин, – вздыхаю я.
Азамат закладывает в Алэка очередную ложку пюре и смотрит на часы.
– Ничего, скоро ма прилетит, пойдем рыбу ловить, а в лодке сидеть все равно в чем – хоть пледом ноги замотай.
– Ты хочешь взять девчонку на рыбалку? – хмурится Арон.
Азамат кивает, Айша подпрыгивает на месте, а Алтонгирел неожиданно прыскает со смеху.
– Лодку побольше бери, а то рыба не поместится.
– Это ты о чем? – моргает Азамат.
– Квазар вокруг себя всех питает, рыба сбежится… смотри кита не поймай.
– О как! – ухмыляется Азамат. – Ладно, далеко заплывать не будем, у меня тут большой лодки нет, чтобы кита вытянула.
Я слушаю их одним ухом, в то время как основное мое внимание поделено между завтраком и Бэровыми иллюстрациями к биографии Ирлика. Вышивку-то из чего-то делать надо… Картинки, конечно, замечательные, но все-таки Ирлик не совсем на себя похож. У него очень узнаваемое, выразительное лицо, а Бэр с моих слов только приблизительно смог его воспроизвести.
– Слушьте, народ, – задумчиво произношу я. – Как думаете, Ирлика можно сфотографировать?
На меня воззряются три пары настороженных глаз.
– А вам зачем? – подозрительно спрашивает Арон.
– Он, наверное, не отпечатается, – рассудительно замечает Азамат.
– Ты с ума сошла, бога снимать? – щурится Алтоша.
– Да я вот думаю, как бы мне так его вышить, чтоб похож был… – поясняю я. – По фотке можно сделать схему, а так… Ну не из головы же я буду его изображать!
– А где вы собираетесь его фотографировать? – озадачивается Арон.
– Так здесь же, он на рыбу-то придет, я думаю, – пожимаю плечами.
Азамат шикает, но поздно.
– Что, прям сюда придет?! – ужасается Арон. – Повелитель Подземного Царства?!
– Ага, именно, – угрюмо отвечает ему Алтонгирел. – И не в первый раз. А нам с тобой предлагается расслабиться и не бояться, он ведь такой милый , – заканчивает он, пародируя мою интонацию.
Арон нервно хихикает.
– Да ладно, он правда классный! – заступается за Ирлика Кир, примериваясь, как бы так незаметно свистнуть со стола колбаску-другую. Они с Айшей уже два раза позавтракали, но голодное детство не позволяет спокойно пройти мимо еды.
– Не кусочничай, – ворчу я, прослеживая направление ребенкова взгляда.
– Кто, я? – Кир делает невинную мордочку. – Да вы что, я вообще в окно смотрю.
Арон тоже нервно косится в окно, но там только снег и голубое небо.
– По-моему, кто-то переобщался с Ирлик-хоном, – замечает Азамат. – Но вы, ребят, и правда зря переживаете. Прошлый раз тут ма его воспитывать пыталась, и то он только посмеялся. Ну а как мы его спать укладывали, я тебе, Алтонгирел, уже рассказывал.
Алтоша передергивает плечами.
Дети, поняв, что перекуса им не обломится, снова уносятся вверх по лестнице. Котов они там гоняют, что ли… Арон поплотнее запахивает диль и встает из-за стола, видать, аппетит пропал.
– Я пойду, э-э, приберусь наверху. А то мало ли…
Дрожащей рукой открывает дверь и удаляется.
– Пс-ст! Азамат! – зову я приглушенно. – Твоя мать про Кира-то знает?
Азамат кривится.
– Частично. Она знает официальную версию, но я, когда ей звонил, сказал, что при встрече расскажу подробности. В общем, она поняла, что на самом деле все не так.
Алтонгирел подпирает щеку ладонью и возводит очи горе.
– И конечно, ты ей выложишь все как на духу, – предсказывает он.
– Конечно, – спокойно отвечает Азамат. – Я не могу ей врать.
– Ну и что она скажет? – продолжает сочиться скептицизмом Алтоша.
– Не знаю, – тяжело признается Азамат. – Надеюсь, она отнесется к этому философски. Я уверен только в том, что она не выдаст.
– Угу, – мычит духовник. – Лиза небось тоже своей разболтала?
– Естественно! Не могла же я ей сказать, что упустила новорожденного в коляске! Она бы и не поверила. А если б поверила, таких пендюлей бы мне послала, что в Худуле слышно было бы. Еще не хватало, чтобы меня вся семья оставшуюся жизнь держала за беспомощную идиотку!
Алтонгирел только поднимает брови и вздыхает.
– Ты чего-то сегодня в печали, – замечает Азамат, настолько очевидно переводя тему, что духовник даже не сопротивляется.
– Я думаю, что делать с девчонкой.
– А чего думать? Ты же сказал, что поищешь ей наставника, – хмурюсь я. Неужели с ней еще  что-то не так?
– Поискать-то я поищу, а вот найду ли… – протягивает духовник.
– Да на такой срок найдешь, – заверяет его Азамат. – Я помогу в крайнем случае. Это ж не полноценное учение, это только чтобы она могла нормально жить…
Духовник кривится, а я понимаю, что опять ничего не понимаю.
– Как не полноценное?
– Женщин-духовников не бывает, – поясняет Азамат. – Девочек со способностями учат несколько месяцев, чтобы они умели совладать со своей силой, иначе случайно могут натворить дел.
– То есть они ее потом никак не используют, эту силу? – изумляюсь я. Да если б у меня были какие-то магические способности, я б их каждый день гоняла на всю катушку!
– Никак, – пожимает плечами муж.
– Если только не становятся знающими, – невесело уточняет духовник. – Когда силы много, соблазн ее использовать очень велик. У Айши сила невероятная и сама по себе, а теперь еще и бог подпитывает. В то же время – а на что она будет жить? Какой мужик женится на безродной? Нищий, или жмот, или какой-нибудь извращенец. А если известно, что невеста с богами общается, тут и первые два призадумаются. В то же время, если она с такой силой станет знающей, деньги будет грести лопатой.
Азамат перенимает у Алтоши угрюмое выражение лица. Даже Алэк куксится.
– А чем так плохо, если она станет знающей? – спрашиваю я, готовясь быть размазанной по стенке. – Чем вообще плохи знающие?
Духовник закатывает глаза.
– Азамат, объясни своей жене…
– Нет уж, это ты сам объясняй, это твоя профессиональная обязанность – нести просвещение в духовной сфере.
Алтоша стонет, подхныкивая, как будто у него сильно болит живот, но послушно объясняет:
– Знающие плохи тем, что работают за деньги, а не во благо человеку. Вот, допустим, хочешь ты узнать свое будущее. Приходишь к духовнику. Он в твое будущее заглянет, что-то расскажет, а о чем-то умолчит, потому что если ты будешь об этом заранее знать, изменишь свои поступки, и до добра такое знание тебя не доведет. А если к знающему обратишься, он тебе возьмет и выложит все, что увидит, да еще истолкует паршиво, они ж недоучки почти все. Ну и плюс к тому они на подлость идут за деньги – портят скот, болезни насылают, товары приукрашивают временно. Покупаешь, скажем, ткань, приносишь домой, а она вся гнилая… В таком духе.
– Получается, знающим быть выгоднее, чем духовником? – расспрашиваю я. Раз уж Алтоша так разговорчив…
– Вот уж нет, – фыркает он. – Хорошему духовнику опека столько добра нанесет, впору в музей сдавать. Ажгдийдимидин, например, существенно богаче Азамата. А если ты плохой духовник, ты и знающим будешь плохим, если не мошенничать, ничего не заработаешь.
– А тогда почему кто-то вообще становится знающим? С женщинами-то понятно более-менее, как всегда, из-за дискриминации. А мужики-то зачем?
– По двум причинам, – нехотя отвечает Алтонгирел. – Бывает, что нет денег учиться. Наставнику не платят, но и Наставник своего ученика не кормит, а ученик начинает зарабатывать себе на жизнь только через четыре-пять лет, да и то если способный. Поэтому бывает, что мальчик поучится год-два, а потом надоедает ячмень жрать изо дня в день, вот и уходит карман набивать. Но чаще уходят из-за похоти. Не выдерживают без бабы. Вон знакомый твой, Авьяс. Пять лет отучился, еще четыре года в глубинке практиковал, как положено, вдали от Наставника. Такой был духовник, сказка! – Алтонгирел потрясает руками в воздухе. – Опека у него была двести человек! Двести! Почти как у меня! А вот поди ж ты, встретил эту бабу, она его душу – цоп! И все, прощай, духовник Авьяс.
Алтонгирел уныло потирает лоб, погрузившись в свои печальные мысли.
– Но этот хоть доучился и честно работает, насколько я знаю, – замечает он после паузы. – А большинство недоучками уходят, слова-то умные вызубрили, книжек нахватали, а что можно делать, а чего нельзя – без понятия.
Мне становится немного жалко Авьяса. К своей жене он и правда очень трепетно относится, насколько я успела заметить, но бросить любимую престижную работу и стать изгоем ради любви… Кто-то скажет – романтика, я скажу – трагедия. И самое ужасное, не дай бог он ее разлюбит, а обратного пути нет…
– Так это я к чему, – внезапно встряхивается Алтонгирел. – Жалко мне терять квазара. Жалко и страшно. Я готов спорить на любые деньги, что она будет использовать силу. Но ты представь, Азамат, такую  силу – и не по назначению. Это же будет катастрофа! Она оговорится в одном слове в заговоре, и все население Муданга превратится в блох!
– М-да. – Азамат трет нижнюю губу. – Это вселяет определенные опасения. Но что ты предлагаешь?
– Во-первых, ее надо обучить как следует. Если бы только удалось найти ей Наставника на полный срок! Но уж если удастся, грех будет потом всю эту силу использовать на соседские дрязги, пускай работает на благо планеты!
– Погоди. – Азамат ссаживает накормленного Алэка в манеж и обращает все внимание на духовника. – Дай мне прочувствовать этот исторический момент. Ты, Алтонгирел, предлагаешь сделать женщину духовником? Я не ослышался?
Алтоша смущается, но на попятный не идет.
– Ну а что, у тебя есть идеи получше?
– Нету, – честно признается Азамат. – Но, насколько я понимаю, это беспрецедентно?
– Не совсем, – щурится Алтоша. – Тут… после того как Старейшина Унгуц откопал то пророчество про вас с Лизой, Совет решил провести ревизию архива, на всякий случай, чтобы чего-нибудь важного не пропустить. Нашли много интересного, о чем уже никто не помнил. В частности, откопали документ пятисотлетней давности, в котором говорилось, что в дописьменные времена женщины иногда становились духовниками. Правда, только в маленьких деревушках, в которых не было своих Старейшин, а транспорт тогда был совсем никудышним. Ну и в военное и послевоенное время, когда было мало мужчин. Это, конечно, не совсем та ситуация, но официально прецеденты были…
– Сейчас как раз послевоенное время, – вставляю я.
Духовник хмыкает, а Азамат качает головой.
– Чего только не узнаешь… Так ты это всерьез?
– Всерьез, – тоскливо вздыхает Алтонгирел. – Вот только боюсь, не возьмет ее никто. Без твоей поддержки точно не возьмет.
– Свою поддержку я обеспечу, – тут же соглашается Азамат. – Как вернемся в столицу, сразу в квартальное обращение включу.
– Это… а саму Айшу вы не хотите спросить? – интересуюсь я, хотя после Алтошиных прогнозов тоже думаю, что такой вариант для девочки был бы идеальным. – Вдруг она все-таки замуж хочет?
– Как ты ее спросишь, она же ни говорить, ни писать не может, – напоминает муж.
Алтонгирел неожиданно оскаливается под стать Ирлику.
– Самое интересное, – многообещающе говорит он, – что духовникам не запрещено вступать в брак.
– Это как, прости? – осведомляется Азамат.
– А так. Запрещено только вступать в брак с женщиной. Брака мужчины с мужчиной не существует, это другой ритуал. Но вот если духовник сам – женщина, ей ничто не мешает вступить в брак с мужчиной.
Азамат в неверии уставляется на Алтошу, я похрюкиваю в кулачок, воображая физиономии Старейшин, которым придется венчать такую пару, и в итоге мы произносим дуэтом:
– А можно я поприсутствую на церемонии?
Алтонгирел покатывается со смеху.
– Чего смеетесь? – спрашивает голова Кира, просунутая в дверь кухни.
– Да так, – говорю, – ты зайди.
Он заходит, и вместе с ним, как приклеенная, Айша.
– Айша-хян, – говорю ласково, – ты бы хотела стать духовником?
Девочка широко раскрывает глаза, порывается что-то сказать, но сдерживается, думает пару секунд, потом решительно кивает. Кир внезапно мрачнеет.
– Еще не хватало, – угрюмо бормочет он.
– А тебе-то чего? – удивляется Алтонгирел. – Жениться на ней тебе это не помешает.
– И вы туда же, – закатывает глаза Кир. – Не собираюсь я на ней жениться, что вы все заладили? Стоит мне какой девчонке что-нибудь хорошее сделать, сразу жениться!
– А почему нет? – улыбается Азамат. – Ты ее знаешь с малых лет, хорошо ладите…
– Ну пра-ально, – возмущается Кир. – Ты жену вон откуда привез, а я почему должен из-под ног подбирать?
Азамат заходится смехом, Айша, как ни странно, тоже. Меня этот обмен репликами совершенно вымораживает, и Азамат обязательно получит полные уши моего мнения о сводничестве, браках по расчету, пренатальном обручении и прочих радостях патриархального уклада, как только дети уйдут из зоны слышимости.
– Так почему ты против сделать из твоей подружки духовника? – настаивает Алтонгирел.
– Вы уж извините, – больше для проформы произносит Кир, – но я вообще духовников не люблю.
– За что? – не отстает Алтоша.
Кир поджимает губы, очевидно стараясь подобрать необидные формулировки.
– Не верю я, что кто-то может знать будущее, – наконец выдавливает он.
– Тебе что-то плохое предсказали? – настораживается Азамат.
– Че сразу мне? Я вообще говорю, – сообщает Кир с независимым видом.
Алтонгирел щурится на него пару секунд, потом возвращается к своему вопросу.
– Но ты же понимаешь, что стать духовником для нее гораздо лучше, чем стать знающей?
– Угу, – кивает Кир. – Если такой выбор, то фигня вопрос.
Айша недоуменно переводит взгляд с Кира на Алтонгирела. По-моему, она еще меньше моего знает о духовниках и знающих. Алтоша, видимо, приходит к тому же выводу.
– Ну ты ей попытайся разъяснить, что к чему, – предлагает он. – Раз ты ее давно знаешь, может, по глазам увидишь, поняла или нет.
– Ладно, разъясню, – без энтузиазма соглашается Кир. Затем взгляд его падает на стол, все еще не убранный после завтрака. – Вообще, она гораздо лучше соображает под колбасу…
От воспитательной драмы нас спасает только клаксон приземляющегося унгуца: матушку привезли.
– Можешь забрать колбасу, – смиряется Азамат. – И посидите у себя в комнате немного, пожалуйста.
Кир тут же чует напряжение в его голосе и оглядывается в окно.
– Хорошо, – быстро соглашается он и хватает связку колбасок – без триумфа и победного прыганья до потолка, которые можно было бы ожидать. В мгновение ока они с Айшей испаряются из кухни.
– Я пойду ее встречу, – говорит Азамат, вставая. – Алтонгирел, ты, может, займешь Арона пока, чтобы он раньше времени не спустился?
– Со мной тоже колбасой расплачиваться будешь? – кривится духовник, но поднимается. – Ладно, понял. Позовешь, когда закончишь выбалтывать секреты.
Азамат кивает ему и поворачивается ко мне.
– Тебе моральная поддержка нужна? – спрашиваю.
– Думаю, на сей раз обойдусь своими силами, – улыбается он.
– О’кей, тогда я тоже пошла за колбасой, – приподнимаю я воображаемую шляпу.
Из окна кабинета мне хорошо видно дорожку к стоянке, которую Азамат с Киром расчистили от снега рано утром в порядке зарядки. Вот Азамат бежит на стоянку, где уже сел унгуц, а пилот выпрыгнул и теперь помогает вылезти пассажирке. Азамат очень красиво бегает, даже если сверху смотреть. Пилот остаться отказывается, выгружает багаж и сразу стартует. Матушка опять с тремя сумками, что уж она в них возит? Надеюсь, она адекватно воспримет новости. До сих пор она казалась мне одной из наиболее вменяемых муданжек, которых я знаю, и все же свои заморочки у нее тоже есть. Зря Азамат меня выгнал. Конечно, она его мать, но я не совсем уверена, что он сможет ей все это преподнести в правильном свете. Помнится, когда он пришел мне сообщить, что у него есть внебрачный ребенок, он начал совсем не с того конца, не туда свернул, да еще сильно драматизировал свое, так сказать, грехопадение. Нет, я очень люблю своего мужа, и как международный дипломат он не знает себе равных, но когда доходит до семейных неурядиц, он, видимо, совсем другие центры в мозгу задействует, иначе я это объяснить не могу.
Короче говоря, к тому моменту, как Азамат звонит мне и разрешает выйти из сумрака, я уже накручиваю себя до состояния хорошей пружины и выстреливаю в сторону кухни, чуть не полетев с лестницы (а ждать лифта мне показалось долго, его же Алтоша угнал на целый третий этаж!).
– Ну о чем ты думал! – доносится до меня ворчание матушки. – Это ж надо, а! Хорошо, Лиза такая покладистая, а то ведь мог бы себе второй раз всю жизнь перепахать!
– Ма, ну если б я знал… – тихо и, видимо, не в первый раз принимается объяснять Азамат.
– Да поняла уже, не оправдывайся, – вздыхает матушка.
Я захожу в кухню. Азамат сидит на низком диване, понурившись, а матушка напротив него на высоком стуле и недовольно смотрит в окно.
– Как так можно… – приговаривает она, качая головой.
– Имигчи-хон? – осторожно зову я.
Она оборачивается и мгновенно расплывается в улыбке.
– Лиза-хян! Какая ты красивая! Ох, давно же я тебя не видела!
– Спасибо, имигчи-хон, вы тоже отлично выглядите, – отзываюсь я, не сразу переключившись на радостный лад. Мы обнимаемся, после чего она снова вскарабкивается на стул, который ей немного высоковат.
– Лиза! – говорит она мне укоризненно. – Что ж ты за мужем-то не уследила, ишь каких дел наворотил!
– Да я, знаете, тогда маленькая была, – нервно усмехаюсь я, кладя руку Азамату на плечо. – И вообще, я считаю, Азамат ни в чем не повинен, кроме дурного выбора невесты.
– Верно говоришь! – поддерживает матушка. – Надо ж было такую шакалиху найти, а? Но ты все равно смотри с ним построже, он же как младенец, без понятия, сам себе вредит постоянно. – При этих словах матушка нагибается и гладит Азамата по голове.
– Ма, ну ты уж не перегибай палку, – смущается он.
– Верно говорите! – поддерживаю я матушку в ее же тоне. – Но то дела прошлые, а уж теперь-то я все время настороже, можете не волноваться.
– Да как тут не волноваться. – Матушка поводит плечами. – Только отвернешься, у него уже дети внебрачные откуда ни возьмись. С такой мамкой страшно подумать, что там за ребенок.
– Ну вот это вы зря, – говорю с укоризной. – Мальчишка отличный, умный, красивый, рукастый, мне по работе помогает, одни плюсы.
– Покажите хоть, он у вас здесь? – недоверчиво просит матушка.
– Да, сейчас я его позову, – включается Азамат и берется за трубку.
– Может, вам пока чаю? – предлагаю я, заметив, что никаких следов пищевой активности на кухне нет. Азамат, видимо, как только матушку в дом ввел, сразу каяться начал, без прелюдий.
– Что вы оба заладили с этим чаем?! – восклицает матушка. – Азамат пять раз предложил, ты теперь… Что я, чаю не пила?
– Ну… Хотите сока карамельной сливы? – тут же исправляюсь я. Азамат, прости, что плохо о тебе подумала.
– А из нее сок жмут? – удивляется матушка. – Вот это интересно, она же ватная такая…
– Сок делают из немного недозрелой, – поясняю я, добывая из холодильника красивый пластиковый кувшин, пока матушка не передумала.
В этот момент дверь робко приоткрывается, и к нам присоединяется встревоженный Кир. Он опасливо смотрит на матушку, потом переводит взгляд на меня и изображает некое подобие вежливой улыбки, которое, впрочем, при необходимости легко выдать за нервный тик.
– Ох ты ж! – восклицает матушка. – Как на Аравата-то похож! Сынок, ты уверен, что он твой?
– Конечно мой! – выпаливает Азамат с неожиданным пылом. – Да и потом, с какой бы стати Алансэ понесла от Аравата, она ему даже никогда не нравилась.
– Твоя правда, – соглашается матушка, не отрывая взгляда от растерянного Кира. – Но прям вылитый Арават в молодости!
– Да они все друг с друга копии, – вступаюсь я. – Вон и Алэк тоже… Ой, Азамат, он у вас тут задрых под разговоры!
Алэк и правда с ангельским видом посапывает в манеже, обложившись мягкими игрушками.
– Уй-ти ма-а-аленький! – умиляется матушка. – Как там твоя мать его называла? Внучок ? Смешное слово, на имя бога похоже.
– Ох, не напоминайте, – содрогаюсь я. – Кир, ты сока хочешь?
Кир неохотно подходит поближе и, кажется, подавляет желание спрятаться за меня.
– Все нормально? – тихо спрашивает он из-за стакана с соком.
– Да, все отлично, – так же тихо отвечаю я и добавляю громче: – Можно собираться на рыбалку!
– Ой, и правда! – вспоминает матушка. – Что мы тут сидим болтаем, пойдемте лучше в лодке болтать.
– Для этого все готово, – подхватывается Азамат. – Только одеться… И да, ма, Арон про Кира знает только официальную версию. Не говори ему, хорошо?
– А он тут, что ли? – моргает матушка. – Конечно, не скажу, у него ж язык за зубами не держится. Давай зови его, хоть раз в дюжину лет младшего сынка повидаю!
Вскоре на кухне становится почти тесно – скорее всего, оттого что и Арон, и Алтоша склонны занимать очень много места в пространстве, гораздо больше, чем им полагается по габаритам.
– Мать? – уточняет Арон, присматриваясь. – Еле узнал тебя. Давно не виделись…
– Ишь ты бородищу-то отрастил! – усмехается она в ответ, протягивая руку, чтобы потрогать, но Арон проходит мимо и плюхается на диван, явно намереваясь пустить там корни. Не тут-то было: Азамат поддевает его под мышки и, приподняв над полом, возвращает в зону досягаемости матушкиных рук.
– Поздоровайся по-людски, – грозно велит он опешившему Арону. – Раз в дюжину лет-то можно!
– Ладно-ладно, – бормочет Арон. – Чего ты сразу…
Он послушно обнимает развеселившуюся матушку.
– Ты, Азамат, его в детстве не воспитал, так сейчас принялся? – смеется она, отпуская Арона. – Ну-ну, давай тренируйся, тебе вон еще двоих в люди вывести надо. А, Алтонгирел-хян, здравствуй, и ты тут. Ну, Азамат, вечно ты к жене в дом гостей натащишь!
Алтонгирел скомканно здоровается и, подобно Киру, прячется за стаканом сока.
– А это  кто? Сынок, ты ж про одного вроде говорил…
Азамат хохочет.
– Не волнуйся, ма, это Кирова подружка, мы ей ищем духовного наставника, ей силу надо укрощать, а то пока она говорить не может.
Айша смущенно улыбается и отвешивает легкий поклон.
– Опять ты за других людей работу делаешь, – вздыхает матушка. – Ладно, видать, судьба такая. Ну что, рыбалка у нас будет сегодня или так и просидим весь день? Я вот и любимые снасти привезла. Там погода сказочная, ветра нет совсем, хвоинка не колыхнется. Пойдемте уже!
Все кидаются одеваться и собираться. Я-то дома остаюсь, но надо детей одеть, еду упаковать. Напяливаю на Айшу три пары шерстяных носков, а потом заворачиваю ей ноги в плед. Сверху-то на нее надевается дареная шуба, в которую ее можно три раза завернуть, но уж зато тепло.
– Чегой-то, она ходить не может, что ли? – спрашивает матушка, наблюдая за моими действиями.
– Может, но у нее зимней обуви нет вообще, мы же ее из приюта забрали.
– Из приюта? – хмурится матушка. – А вроде чистенькая.
– Отмыли, – усмехаюсь я.
– А, ну раз отмыли, так что ж, у тебя в хозяйстве сапог не найдется лишних?
– Ей все велики, ножка крошечная.
Матушка подходит, довольно бесцеремонно берет Айшину ногу, задирает повыше и прикладывает к своей ладони.
– Да как моя у нее нога. Возьми вон в синей сумке сверху у меня запасные сапоги да надень ей. Не дело это здоровую девчонку на руках таскать.
– Ма, – Азамат застывает в процессе шнурования ботинок, – зачем ты сюда привезла запасные сапоги? Ты тут зимовать вознамерилась, что ли?
– Еще чего! – подбоченивается матушка. – У меня свой дом есть! А сапоги взяла на случай, если в лодке промочу.
– В моей  лодке не промочишь, – обижается Азамат.
– Давайте топайте уже в эту лодку, – говорю, надевая на Айшу сапоги. Насчет того же размера матушка погорячилась, конечно, но на три шерстяных носка нормально. – Скоро стемнеет!
– Это как раз хорошо, – возражает Азамат, закидывая за плечо короб с едой. – В сумерках ловится лучше. Ну, все готовы? Пошли!
Когда дверь за ними закрывается, я вздыхаю с облегчением.

Пока их нет, я немножко шуршу по хозяйству: прибираю на кухне, подготавливаю плацдарм для возни с рыбой, в процессе натыкаюсь на открытую книжку и снова зависаю над изображениями Ирлика. Ну не лежит у меня к ним душа. Ладно, надо хоть канву поискать, я вроде покупала большой кусок черной. А Ирлика надо, конечно, на черном фоне, он ведь такой весь светящийся… Рулон канвы обнаруживается в ларе, которому Кир смастерил замок, поэтому туда больше не попадают тонны кошачьей шерсти. Размер даже масштабнее, чем я думала, полтора на полтора. Я обвышиваюсь… Можно, конечно, отрезать, но у тряпки фабрично обработанный край… Да и я обещала Ирлику большой  портрет. Ладно, пока размечу для очистки совести, а потом еще подумаю. Где мой большой белый маркер?..
Разметкой занимаюсь до темноты – в это время года день совсем короткий. Потом раскладываю вокруг себя нитки и бисер и принимаюсь, подобно сказочному злодею, чахнуть над сокровищами. От этого бесконечно прекрасного занятия меня и отрывают оглушительное уханье и стук в окно гостиной – как я с перепугу не перевернула все коробки с бисером, ума не приложу, но, к счастью, только нитки рассыпала.
За окном светятся красные перья. Ого, да это сам прототип пожаловал. Приоткрываю окно.
– Привет, ты в дверь звонить не пробовал? – спрашиваю.
– Еще чего, глупости какие, – усмехается он, выпуская изо рта облачко пара. – Что я, всегда одинаково входить должен? Открывай, открывай, а то я через печную трубу занырну!
– Тут нет печки, – сообщаю я, открывая окно пошире. – Давай быстро, а то выстудим всю комнату.
– Я нагрею, – великодушно обещает Ирлик, перекидывая ноги через подоконник. Когти оставляют бороздки на ковре. Он в божественной форме, при всех гирляндах и в юбке, на сей раз шоколадного цвета с красными и золотыми узорами.
– Ты немного рановато, – говорю. – Рыба еще на удочке.
– Знаю, знаю, – отмахивается Ирлик. – Я пока не голодный. Просто скучно стало. По снегу мое царство засыпает, заняться там нечем. Летом-то можно хоть в кабак сходить, обыграть мужиков в бараньи или еще во что… А сейчас мне в человеческом теле холодно.
Он демонстративно усаживается перед искусственным камином, скрестив ноги так, что когти торчат по обе стороны под опасными углами.
– Ну, в доме-то, может, превратишься? – с надеждой спрашиваю я.
Ирлик морщится.
– Не хочу. У тебя тут даже живого огня нету, вроде тепло, а неуютно. Да вы меня уже все видели, от кого скрываться-то?
– Тут Азаматовы мать и брат, – говорю, подавляя желание возмутиться: у меня идеально уютный дом, а живой огонь – это постоянная опасность пожара!
– Вот не понять мне вас, людей, – встряхивает гривой Ирлик. – Какая разница, как я выгляжу? Суть-то одна!
– Когда ты выглядишь как человек, можно временно забыть про суть, – поясняю я.
– Забыть – это да-а… – протягивает Ирлик задумчиво. – Кстати! Как твоя вышивка поживает?
– Да вот, – делаю жест в сторону разложенной на столике канвы и расставленных по всем креслам коробок с богатствами. – Только материалы подобрать успела. Пытаюсь придумать, как тебя лучше изображать, и пока ничего путного в голову не приходит. Хочется похоже, но я же не художник.
Как-то незаметно для меня Ирлик внезапно оказывается посреди моего барахла, не изменив позы. Сует нос в нитки, шерудит мизинцем в бисере.
– Красиво, – заключает. – Земное все, да? На Муданге так делать не умеют. Так тебе чего, позировать надо, что ли?
– Э-э-э, собственно… А нельзя тебя сфотографировать? – решаюсь я.
Ирлик сдвигает брови под напряжением мысли.
– Это такие моментальные картинки, что ли? А как они получаются?
– Ну-у, там свет попадает на сенсор, превращается в электричество и выводится на экран… – мучительно адаптирую я институтский курс оптики.
– А откуда этот свет берется? – серьезно спрашивает Ирлик.
– Из чего-нибудь светящегося, – пожимаю плечами. – А от всего прочего он отражается и тоже попадает на сенсор.
Он все еще морщит лоб.
– Это от человеческого глаза сильно отличается? – спрашивает наконец.
– Сенсор по-другому устроен, и у хорошего глаза изображение получается лучше.
– Тогда, наверное, можно, – поднимает брови Ирлик. – Попробуй.
– Сейчас попробую, я, правда, спрашивала в другом смысле… Тут, на Муданге, среди людей считается, что по фотографии можно сглазить или еще что… поэтому, например, нас с Азаматом снимать запрещено.
Ирлик заходится хохотом.
– Ты же не думаешь, что меня можно сглазить! – веселится он, откидываясь на ковер перед камином. – Ой, не могу, уморила! Как ты себе это представляешь?
– Никак, – ухмыляюсь я, щелкая камерой. – Ты отлично получился, гляди!
– А, так это была уловка? Уважаю! – радуется Ирлик, элегантно перекатываясь по ковру, чтобы заглянуть в превьюшку. – Мм, ничего, только мне твой неживой огонь не нравится.
– Я могу взять фотку настоящего и вклеить, а с этого уже вышивать…
– Да ну, что, огня не хватает? Давай нормальный разведем!
– Ну не в доме же! – ужасаюсь я.
– Ладно, – снисходит Ирлик, – не в доме так не в доме. У вас кострище где-то было на берегу, пошли туда.
– Погоди, давай всех дождемся… У меня тут ребенок спит, не хочу его одного оставлять, а то проснется, испугается…
Ирлик со вздохом встает, подходит к манежу, скорчивается над Алэком и принюхивается.
– Он еще два часа проспит. Пошли, я терпеть не могу ждать.
Поняв, что спорить бессмысленно, я иду одеваться.

На улице не очень холодно, на небе тучи, сквозь которые еле-еле пробивается свет Второй луны. Филин, которого не взяли на рыбалку, при виде Ирлика поджимает хвост и с приглушенным всхлипом исчезает в будке. Ирлик не обращает внимания, протапливает снег своими большими ступнями, а я семеню следом, проваливаясь по щиколотку.
– Шагай почаще, – прошу. – Мне так легче идти будет.
Он бросает на меня веселый взгляд через плечо, припадает к земле и дует вперед. Теперь перед нами прямая черная тропинка до кострища. Правда, боюсь, что-то из маминых посадок пострадало.
– Еще же дрова надо взять! – вспоминаю я.
– За каким шакалом тебе дрова? – воздевает руки к небесам Ирлик. – Я захочу, снег гореть будет!
– Как скажешь, – покладисто соглашаюсь я.
Кострище завалено снегом, но, как только Ирлик встает в круг камней, ночь озаряется высоченным пламенем. Он ласково улыбается, разбалтывая огонь руками, потом набирает пригоршню и умывается им – лицо, грудь и подмышками не забыл сполоснуть. Я только успеваю щелкать. Впрочем, результат какой-то странный.
– Тут на снимках получается, что ты как будто светишься изнутри, – говорю. – Дома так не было.
– А что, не надо? – оборачивается Ирлик, лениво перекидывая язычок пламени из одной ладони в другую. – Ты же сказала, все, что светится, попадает. Я думал, так будет лучше…
– Э-мм, я еще сказала, что от несветящегося отражается и тоже попадает. А лучше – не лучше, сам смотри, только камеру мне не спали.
Ирлик приглушает костер и наклоняется рассмотреть превьюшки.
– Ой нет, мне так не нравится, – морщится он. – Тут меня и не узнать. Давай заново.
Я отхожу, а он снова разводит вокруг себя геенну, поднимает столбы искр, крутится на месте, вдруг со смехом пускается в пляс, как будто слышит какую-то музыку, которая мне недоступна. Сверкающие бусы болтаются вокруг него, перемешиваясь с искрами. Я выставила камеру на автоматическую съемку с максимальной скоростью при необходимой выдержке, потому что палец уже отсох на кнопку жать.
– Ирлик, а ты можешь сделать, чтобы у тебя перья на голове тоже стали огнем? – спрашиваю, осторожно обходя его по кругу.
Сначала мне кажется, что он не услышал, но потом он театрально взметывает гриву, и весь головной убор обращается в пламя, да и вообще непонятно, где там еще волосы, а где уже огонь.
Не знаю, сколько проходит времени, но у меня начинают зажариваться нос и замерзать ноги, когда Ирлик утихомиривается. Он присаживается на один из камней, ограждающих кострище, смиряет огонь до небольшого костерка и стряхивает с плеча несколько искорок. Вдруг что-то привлекает его внимание в самой середине импровизированной танцплощадки, и он подается вперед, садится на колени в золу, поднимая новые снопы искр, сгибается и бережно поднимает из пепла что-то маленькое.
– Что там? – спрашиваю я из-за камеры.
– Семечко горючей травы, – негромко отвечает Ирлик, как будто боится сдуть находку. – Как оно тут выжило-то…
– А что это за трава? – любопытствую я.
– Это моя трава, – нежно произносит Ирлик. – Смотри.
Я и смотрю – в видоискатель.
Из Ирликовых ладоней поднимается дрожащий золотой росток, как будто капля раскаленного металла течет вверх. Упругая почечка на верхушке тужится под горячим дыханием бога и раскрывается двумя листочками.
– Добро пожаловать в мир. – Ирлик трогательно улыбается.
Я щелкаю спуском и понимаю, что вот он, кадр, которого мне хотелось. Все эти пляски посреди пожара, конечно, эффектные, но они какие-то уж слишком очевидные. Бог огня, все как положено. А тут он такой живой, такой, как справедливо заметил Алтоша, милый , полностью поглощенный заботой о чем-то маленьком и беззащитном… Раз уж эта вышивка ему в подарок, пускай он почаще смотрит на себя такого , а зажигательные танцы – это для широкой общественности. Я решительно выключаю камеру.
Ирлик тем временем нагребает полную горсть золы с землей и аккуратно усаживает туда новоиспеченное (почти в прямом смысле) растение.
– Пойдем посадим его в плошку, – говорит, не отрывая взгляда от ало-золотых листочков.
– Пошли, – охотно соглашаюсь я. – Ты хочешь его забрать?
– Нет, раз оно тут осело, тут ему и расти. Оно под снегом спит всю зиму, а я его разбудил, теперь в тепло надо, иначе погибнет. Как снег сойдет, найди ему уютное солнечное местечко на склоне, пускай растет, пожар от дома отводит.
– Ты же сказал, оно горючее?
– Ну да, на себя огонь стягивает, дому не достанется.
Мы возвращаемся, как белые люди, через дверь. Алэк действительно по-прежнему спит, только повернувшись на другой бок. Раскаленную травку мы усаживаем в симпатичную глиняную пиалу. Выпущенный из рук Ирлика, росток перестает светиться и принимает тусклый зеленовато-бурый оттенок.
– Его поливать нужно? – спрашиваю, стряхивая шубу.
– Очень редко, и не водой, а ароматическим маслом, – наставляет Ирлик. – Уф-ф. – Он сладко потягивается. – Хорошо поразмялся, а то уж вовсе деревенеть начал.
– Гляди, – говорю, перекидывая снимки на бук и выводя на большой экран. – Тебе такая картинка нравится?
– Ах да, картинки же! – вспоминает Ирлик. – Да бери какую хочешь, я твоему вкусу доверяю. Эх-х-х. – Он трет лицо, потом приглаживает волосы, превращая свой головной убор в дополнительные пряди, более красные, чем остальные его рыжие волосы. Потом он охватывает себя за плечи и проводит ладонями вниз до бедер, наклоняется и продолжает до самых пят. Когда он распрямляется, я замечаю, что все украшения с него исчезли, заменившись на тонкий замшевый пестро вышитый жилет со стоячим воротником и длинным узким вырезом и шаровары, расцветкой точно повторяющие юбку. Стряхнув в никуда с пальцев кольца, Ирлик удобно укладывается на ковре перед камином и улыбается мне, прикрыв накрашенные глаза.
– Решил в домашнее переодеться? – хмыкаю я.
– Ну да, – мурлычет он. – Ужин когда еще будет, а в венце лежать неудобно.
Из-за дивана появляется Мюон и подходит потереться о расписной Ирликов локоть. Бог зевает, сверкая золотыми зубами.
– У тебя почитать чего-нибудь не найдется?
– Тебе в каком жанре? – спрашиваю, запуская в буке программу для создания вышивальной схемы из фотографии.
– Я люблю алгебру, – неожиданно сообщает Ирлик.
Я настороженно оборачиваюсь.
– Алгебру? – проверяю, что не ослышалась.
– И еще логику, – продолжает Ирлик.
Моя картина мира покрывается мелкими трещинами. Помимо всего прочего, термины «алгебра» и «логика» в муданжском неродные, и я впервые слышу, чтобы Ирлик употреблял какие-то иностранные слова.
– Чего таращишься? – спрашивает он, открывая глаза пошире. – Нету?
– Сейчас посмотрю, – обалдело отвечаю я, поворачиваясь к экрану. – Если и нету, я в Сети найду… Только вот они вряд ли будут на муданжском…
Ирлик морщит нос.
– Это хуже. Я от всеобщего быстро устаю.
– А ты на нем понимаешь? – осторожно переспрашиваю я.
– Ну да-а, – протягивает Ирлик, – но уж очень сильно напрягаться приходится.
– Понятно… – Я пару минут шуршу в буке, просматривая имеющуюся литературу, потом набредаю на папку, в которую Азамат скинул обучающие программы для Кира. – О, слушай, есть логические игры, хочешь?
– Хочу! – оживляется Ирлик. – А ты со мной будешь играть?
– Тут есть для одного.
– Одному скучно, – выпячивает губу он.
– Если я буду с тобой играть, то кто будет вышивать? – усмехаюсь я. – Попробуй, мне кажется, они не очень скучные. Только ты это… когти втяни как-нибудь, а то экран не железный…
Ирлик неохотно укорачивает свои сабли и берет у меня планшет.
– Как оно работает? – сдвинув брови, спрашивает он.
– Игра? Вот тут нажимаешь…
– Нет, вся эта штука.
– Э… Сложно.
– Давай в двух словах.
– Интегральная схема…
– Так. А попроще?
– Ну там такие штучки маленькие, и если она закрыта, то один, а если открыта, то ноль…
Ирлик поджимает губы.
– Нет, так не получится. Я сломаю тебе машинку, и все. Я не могу пользоваться устройствами, когда не понимаю, как они работают.
– Да ладно, никто же не просит тебя в железе копаться. Тут просто на кнопки жать…
– Дело не в этом, Лиза, я ведь бог. Я могу по желанию изменять мир вокруг себя. Например, я не знаю, почему снег не горит, и поэтому могу его поджечь. Точно так же я не знаю, как работает твоя штуковина, и могу случайно превратить ее в дерево или в гигантское морское чудище с экраном на морде. Вот проиграю я в игру, расстроюсь, и машинка твоя заплесневеет, или завянет, или еще что. Я не знаю даже, из чего она сделана и может ли на этом плесень расти.
Я задумываюсь.
– Щас, погоди, я найду какое-нибудь объяснялово.
Сеть полнится короткометражками про то, как устроен мир. Пять минут поисков, и я вывожу на большой экран ролик с гордым названием «Физика в твоем буке для полных идиотов».
– Оно на всеобщем, но коротенькое, – оправдываюсь. – Сейчас немножко напряжешься, зато потом сможешь любым цифровым устройством пользоваться.
Ирлик тоскливо вздыхает, но садится попрямее и уставляется в экран.
Видюшка, как мне кажется, и правда информативная. Тут тебе и материалы, и процессы, и все просто.
– Ну ладно, – изрекает Ирлик, моргая впервые с начала просмотра. – Вроде вник. Давай попробую. Если что, я предупреждал.
– Поняла, поняла. Ты только постарайся без чудищ…
Впрочем, обходится и вовсе без катастроф. Не знаю, что уж там Ирлик понял из ролика, но планшет ни во что не превращается. Перебрав несколько головоломок, Ирлик останавливается на красиво нарисованной исследовательской игрушке, где надо ходить по пещерам и решать всякие магические квадраты, чтобы заполучить древние сокровища. Вздохнув с облегчением, я принимаюсь за подбор ниток.
Не тут-то было. Входная дверь шумно распахивается, и взволнованный голос Азамата оглашает весь дом:
– Лиза! Ты где? Ничего не случилось?
– Я тут! – отзываюсь я прежде, чем он устроит локальное землетрясение басовыми вибрациями. – Все отлично.
Выбегаю в прихожую, там полный комплект наших рыбаков, все напуганные, крутят головами по сторонам, как будто место не узнают.
– Че такое? – спрашиваю, настораживаясь. Вроде стены как стены, Ирлик их в пещеры не превратил…
– Ирлик-хон здесь? – потише спрашивает Азамат.
– Да, а откуда… – начинаю я и хлопаю себя по лбу. – Ой, вам же с воды все его выкрутасы было видно!
– Еще как! – выдыхает Азамат, смахивая пот со лба. – Мы уж думали, тут дом горит.
– Обижаешь, Ахмад-хон, – раздается у меня за спиной насмешливый голос Ирлика. – Мы специально к кострищу отошли. Ну как улов?
– Улов отлично! Доброго вам вечера, – несколько напряженно улыбается Азамат. – Ребят, давайте заходите, холодно же…
– Здрасте, – мирно говорит Кир, подхватывая у синевато-бледного Арона мешок и проталкиваясь на кухню.
Айша с восторгом в глазах кланяется богу и проскакивает вслед за Киром.
– Привет, – скалится им вслед Ирлик. – О, я смотрю, уважаемая старейшая дама тоже здесь! Покорнейше прошу меня потерпеть.
Матушка розовеет и цепляется за Азамата.
– Будет вам старую женщину стыдить, ну не признала в тот раз, так сами же ради этого преобразились…
– Я и не внакладе, – усмехается Ирлик. – Особенно если рыбкой поделитесь!
– Обязательно, – кивает Азамат. – Брата моего, Арона, вы уже знаете, но я представлю на всякий случай. Вот, прошу, будьте к нему добры.
Азамат с некоторым усилием отдирает Арона от стенки, тот мямлит, заикается, а потом принимается бить земные поклоны.
– Доброго здоровья тебе, Арон, – отчетливо произносит Ирлик. – Спасибо за дифжир, они у тебя и впрямь отличные.
Арон, по-моему, ничего не слышит. Ирлик тоже оглядывает его с тоской, а потом шепчет мне:
– Намути ему чего-нибудь от дурной башки, а?
– А я тебя проси-ила превратиться, – напоминаю. – Сейчас организую…
Когда я возвращаюсь со шприцем успокоительного, все уже заняты на кухне, кроме Ирлика, который играет в свои пещеры, и Алтоши, который возится с проснувшимся Алэком. Арон ползает вдоль стеночки, время от времени поглядывая в сторону гостиной и хватаясь за сердце. К счастью, укол действует быстро, и через несколько минут бедняга возвращается к нормальной жизни, только идиотская улыбка выдает, что с ним что-то не так. Матушка установила на плиту самую большую сковородку, как раз в плиту диаметром, и жарит на ней рыбные оладушки, окуная куски филе в тесто, которое я еще днем поставила.
– Так что это были за фейерверки? – потихоньку интересуется у меня Азамат, положив в пароварку последний клубешок чомы.
– Фотосессия, – улыбаюсь. – Посмотришь потом, очень красиво получилось.
– Ты все-таки… – начинает Алтонгирел тоном инквизитора, но тут же вспоминает про лежащего рядом Ирлика и затыкается. Я снова сажусь за нитки.
– Да, она добралась до меня со своей шакал-машинкой, – усмехается тот. – Так, погодите, после шестисот десяти какое следующее?
В озадаченной тишине Азамат осторожно предполагает:
– Девятьсот восемьдесят семь?
– Ага, – отвечает Ирлик, вписывая что-то в планшет. – Точно, спасибо.
– Что это? – спрашивает Алтонгирел.
– Числа Фибоначчи, – все так же напряженно отвечает Азамат. – Ирлик-хон, а зачем они вам?
– Да тут ряд продолжить надо, иначе надгробная плита не сдвинется, – отвлеченно изрекает Ирлик.
– Он в игру играет, – поясняю я под стук закрывающихся ртов.
– Во, прошел! – радостно восклицает Ирлик и садится. – Ну что, скоро гостя кормить будете?
– Скоро, скоро, – заверяет матушка, убавляя нагрев под сковородкой. – Пришли вы рановато чуток…
Азамат легонько толкает ее в бок, а сам быстро переводит тему:
– А что, Ирлик-хон, вы математикой увлекаетесь?
– Есть немного, – признает Ирлик. – Раньше по необходимости занимался, а вот как меня на цепь посадили, тоска заела, сидел, от скуки большие числа перемножал. Потом вспомнил про уравнения, стал их выдумывать и решать… Сам себе теоремы доказывал. Вышел, открыл свои старые записи, а там еще столько всего! Теперь вот интересно, до чего люди додумались за это время. У тебя, Азамат, свежих задачников нет? Только чтоб на муданжском!
– У меня нет, но я знаю, у кого есть, – отвечает Азамат, закидывая в холодильник какие-то пакеты, один за другим. Рыбный дух уже весь дом пропитал. – Сейчас напишу, чтобы скинул.
– Ну нет, – встревает матушка. – Сейчас будем ужинать, а то я тебя знаю, как возьмешь в руки телефон, так и нет тебя.
– Ладно, ладно, – усмехается Азамат.
– Кир-хян! – внезапно восклицает матушка. – Ты с улицы ящики не вносил?
– Не, – мотает головой Кир. – Пускай там стоят, тут-то жарко. Я вроде глянул, они плотно закрыты, звери не залезут.
– Умничка мой! Я как раз хотела сказать, чтоб там и оставили. Лиза, – оборачивается ко мне матушка, – ты бы видела, как он рыбу ловит! Одну за другой, так и тянет, ни единой не упустил! А еще говорил, что в море никогда не рыбачил. Сразу видно, моя порода!
– Да уж не сомневаюсь, – усмехаюсь я, внутренне вознося гуйхалах за Кировы приютские навыки: что еще могло так расположить к нему бабушку, как не рыбалка!
Сам Кир с независимым видом обдирает бронзовую чешую с какой-то плоскобрюхой пучеглазки (не знаю уж, как этот вид правильно называется), но нос у ребенка неизменно стремится к потолку.
– Да, Кир сегодня молодец, – одобрительно басит Азамат, тайком облегченно улыбаясь.
– А про какие ящики речь? – вспоминаю я.
– С рыбой, – поясняет Азамат. – Алтонгирел был прав, на Айшу таких гигантов приманило, еле в лодку поместились. Обратно плыли стоя по колено в рыбе!
– Погоди, так это вот весь холодильник забит – и еще ящики во дворе?
– Ну так я о чем, – усмехается он.
Я издаю какой-то жалкий хрип, но меня заглушает Ирлик:
– Азамат, а можно я хоть пару штук сырьем съем? Я их так люблю, когда крупные и с кровью!..
– Да пожалуйста. – Азамат делает широкий жест. – Лиза, правда, считает, что это вредно.
– Я думаю, Ирлику ничего не будет, – хмыкаю я, вспоминая оленей в огненном кругу.
– Кир, проводи.
– Ща. – Кир старательно отмывает руки и накидывает куртку.
Ирлик выскакивает первым и озирается. Я тоже высовываю нос полюбопытствовать, что же там за улов. Сначала не понимаю, куда Кир показывает, а потом доходит: вот эти три саркофага… Ирлик чиркает пальцем о свою щеку и подвешивает получившийся огонек над головой. Кир отстегивает защелки и откидывает крышку ближайшего ящика – а там исполинские рыбины, к счастью, уже неподвижные. Моя ихтиофобия вроде бы прошла, но проверять не очень хочется, особенно когда Ирлик с кровожадным блеском в глазах подхватывает верхнюю рыбину под жабры и ногтем вскрывает ей брюхо… В общем, я удаляюсь в дом.
– Что мы будем со всем этим делать? – спрашиваю в панике.
– Солить. Вялить. Угощать, – довольно улыбается Азамат. – Ма заберет часть, которые на севере не водятся. Алтонгирел тоже прихватит. Да и Айше что-то есть надо. Ирлик-хону обязательно на дорожку дадим. Ну и дворцовая кухня обогатится, я так думаю.
– То есть ближайшие пару месяцев питаемся одной рыбой, – уныло вздыхаю я. – Пригласить, что ли, пару дюжин гостей… Кстати, надо Хосу выложить, я думаю, он не откажется.
Сказано – сделано, авось наш лесной приятель перестанет обижаться на Азамата и снова заглянет на огонек.
Пока я хожу, Кир с Айшей накрывают на стол. Она довольно неуклюже двигается и плохо ориентируется в задаче, что, впрочем, понятно: если всю жизнь болеть, откуда узнаешь, как тарелки расставлять? Кир, однако, руководит четко. Он у нас вообще четкий паренек.
Но вот и ужин на столе. Наедаемся до отвала, даже Ирлик, который уговорил не две, а четыре гигантские рыбины, а потом еще добрался жареной. Азамат открывает бочонок пива, и некоторое время мы просто сидим и балдеем, пачкая носы в густой прохладной пене.
– А что, Ирлик-хон, – заговаривает Арон, с которого пиво сняло все остатки робости, – богов тоже в школе учат?
– Не, – роняет Ирлик, мечтательно глядя в потолок. – Никто нас ничему не учит. Так всю жизнь и ходим впотьмах.
– Откуда ж у вас тогда старые записи по математике? – резонно интересуется Арон. Я, правда, думала, он вообще весь разговор на эту тему мимо ушей пропустил, ан нет.
– У меня был учитель, – странным тоном отвечает Ирлик. – Заставлял меня думать. Поначалу очень тяжело было.
– А до того вы не думали, что ли? – не сдерживается Кир.
– Не-а, – спокойно отвечает Ирлик. – Мы, боги, для этого не приспособлены. Памяти вообще нет. Просыпаешься – где я? Что вчера было? Кто друзья, кто враги? С вами, людьми, такое только после пьянки бывает, а у нас каждый день так. Вон духовник тебе подтвердит: хочешь от бога что-нибудь получить – одаривай в тот же день. Забудет ведь! Тот же Учок. Ему подвластно плодородие, потому к нему все бездетные обращаются. А во время ритуала бездетная женщина на руках куклу держит, чтобы богу напоминать, зачем он пришел. Так если ритуал затянуть, Учок иногда забывает, в чем дело, глядит, баба с мертвым ребенком, и давай его оживлять! Ну за мертвыми-то ко мне идут, а я, естественно, такое безобразие прекращаю. Вот он и бесится, как такое, младший брат ему что-то запрещает! А что младший брат уже давно сильнее в десять раз и четыре обязанности выполняет вместо одной, это он не помнит!
– Так что же получается, – разводит руками матушка, – все боги, кроме вас, беспамятные совсем?
– Не все, – поправляет Ирлик. – Младшие с умом. Умукха и Укун-Тингир я лично воспитывал. Конечно, у меня не так хорошо получалось, как у моего учителя, но они хоть числа знают. Для остальных-то есть только один и два, а дальше – много. Ну и так, словом перекинуться можно иногда…
– Я думала, вы с Укун-Тингир не в лучших отношениях, – удивляюсь я и получаю тычки в оба бока: от Азамата и Алтоши. М-да, глупость сморозила…
– А ты бы меня сильно любила, – усмехается Ирлик, – если б я тебя каждый день заставлял перечислять имена всех известных вещей! Лапочка, как она отлынивала! И катаклизмы устраивала, и подсказки в облаках рисовала, даже шантажировать научилась! Я смотрел и диву давался, неужто и я такой же был, пока за меня не взялись?
– А кто был этот ваш учитель? – интересуется Азамат. – Человек?
– Это вряд ли, – задумывается Ирлик. – Он лет двести со мной возился, а может, больше, я ж себя не помню. Я и его-то еле вспоминаю, имени не знаю, вроде коротышка был, но сильный, гадюка, я с ним каждый день дрался, а ему хоть бы хны. Потом исчез. Кто его теперь разберет, что он был за тварь… Я только начал во вкус входить, когда он сгинул. Сначала все ждал, вдруг вернется, а потом заметил, что память снова ухудшается, или, скажем, не могу понять, это дождь пошел, потому что грибы растут, или наоборот. Испугался, я ж привык уже знать законы, по которым мир работает. Стал больше с людьми разговаривать, книги собирать, считать шишки на елках. Так, на чистом страхе, и до алгебры дошел.
– Да ладно, – возникает Кир и получает от нас с Азаматом пинка под столом. – Вы же бог, разве вы можете бояться?
Ирлик устраивает многозначительную паузу, опустошая свою кружку.
– Забвение, мальчик мой, – говорит он с расстановкой, повернувшись к Киру всем корпусом, – это очень страшно. Потому что как только в него проваливаешься, уже не знаешь, как бывает иначе. Я смотрю на эти первобытные тени, которые называют себя старшими богами, и мне жутко до того, что я мерзну в собственный месяц. Они ничего не знают и ничего не помнят, но решают, как жить всем людям на планете.
– Позвольте, – подключается Алтонгирел. – Но ведь боги посылают нам предсказания, дают советы… Они… Ну, то есть и вы тоже, – видите будущее и решаете, как будет лучше для всех людей. Как же можно это делать без памяти?
– Видим, да, – подтверждает Ирлик. – Можно увидеть будущее и повлиять на прошлое, но только если от этого не нарушается связь причины и следствия. Для тех, кто этой связи не видит вообще, она и не нарушается. А вот насчет того, как будет лучше, тут… – Ирлик раздувает ноздри, явно собираясь высказаться очень резко и от души, но вдруг отводит от Алтонгирела сверлящий взгляд и откидывается на спинку стула. – Тут я лучше промолчу. Ты молодой еще, горячий, и денег на безбедную старость не заработал. Я тут тебе под пиво наболтаю чепухи, а ты потом сгоришь на костре из собственных мыслей. Я лживый бог. – Ирлик неприятно улыбается, щуря глаза. – И вообще, все это выдумал только для того, чтобы выпросить у Лизы игру, а то мне скучно в горах среди бессловесных тварей.
– Да легко, бери, – поддерживаю я, пока Алтоша не упал в обморок под тяжестью невысказанного. – Ты, правда, в пробник играл, а я сейчас полную версию оплачу, там двести уровней, на несколько месяцев хватит!
– Прекрасно, – отзывается Ирлик, растекаясь по столу и ненавязчиво пододвигая кружку в сторону Азамата и бочонка. – Там такие пещеры красивые, надо будет в Короуле такие же сделать. С призраками, загадками и невиданными зверями. И еще попрошу Укун-Тингир сделать мне водопад над входом в пещеру, чтобы через него закат смотреть. Воду не люблю, конечно, но красиво…

Глава 6

Под впечатлением от Ирликовых откровений Алтонгирел набирается пивом до дурноты, но так и не пьянеет. Матушка смотрит на него с осуждением и периодически качает головой, зыркая на Ирлика, мол, довел человека. Ирлик и сам принял на душу немало, так что теперь лежит на столе, растопырив локти, и блаженно улыбается, полностью игнорируя матушкину укоризну. Кир с Айшей и Алэком играют в гостиной в «поймай мелкого» – Алэк резво ползает под креслами, а старшие дети устраивают на него облаву, при этом все трое азартно визжат и громыхают мебелью.
– Лиза, тебе не пора ребенка укладывать? – спрашивает матушка.
– Да куда, он весь день спал! Я себе не враг его на пике активности укладывать.
– Ну как хочешь. – Она встает. – А то я вот пойду отдыхать, могла бы и его прихватить. Но нет так нет. Аро-он, пошли спать.
– Кто, я? – удивляется Арон, глядя на мир сквозь хрустальную кружку.
– Ты, ты. Хватит уже, небось на ногах не стоишь.
– Мать, ты чего, я ж не маленький уже!
– Это мне без разницы, – решительно заявляет матушка. – Жены твоей тут нету, присмотреть за тобой некому, только мне остается. Давай-ка, сынок. – Она покровительственно поглаживает его по плечу. – Пойдем баиньки.
Арон отчаянно смотрит на Азамата, но тот увлечен разглядыванием узоров на руке у Ирлика и не реагирует. Приходится Арону вставать и топать наверх, а на ногах он и правда держится плоховато.
Стоит им уехать на лифте, как в дверь скребут. Поскольку Алтоша прописался в туалете, остается только наше семейство с Ирликом и Айшей. Азамат, как-то странно покосившись на Ирлика и на меня, идет открывать, а через полминуты приводит в кухню настороженного Хоса.
– О! – радуюсь я. – Привет! Объявился наконец!
Хос принюхивается и молчит. На мой возглас из гостиной высовываются дети.
– Привет, Хос! – кричит Кир. – Иди к нам! Или ты сначала есть будешь?
Хос зыркает на Кира, хмурится и продолжает молчать.
Заметив наше шевеление, Ирлик отлипает от стола и разворачивается в кресле, чтобы посмотреть, кто пришел. Хос практически вытягивается по струнке и делает шаг назад.
– Хм, – с интересом говорит Ирлик. – Звереныш. А что ты тут делаешь?
– А… я… вот… – мямлит Хос, таращась на прародителя, ну или кто он там ему.
– Мы ему рыбки дать хотели, – объясняю я.
– И ему? – переспрашивает Ирлик и вдруг принимается хохотать. – Лиза, ты решила вообще всех нелюдей на планете приручить, что ли?
Азамат приподнимает брови.
– Да нет. – Я вожу носком тапки по ковру. – Я никому не навязываюсь, как-то само собой получается…
– Вот уж верно, иной при всем желании такой зверинец не соберет! Ладно, звереныш, садись, не робей. Ты… Хос, правильно?
Хос ошалело кивает и неуклюже присаживается на край стула в дальнем от Ирлика конце кухни.
– Ну что-о уж ты так меня боишься, – укоряет его Ирлик. – Папка страшилок про меня понарассказывал, что ли?
Хос мотает головой, потом задумывается.
– У него лес – и тут ваш сад, – выдает он наконец еще более хриплым голосом, чем обычно.
– А-а, Хавис! – восклицает Ирлик. – Да, как же, знаю его, здоровый такой котяра. М-да, он меня, конечно, повидал, как я винца приму, пару раз я ему лес-то поджигал… Но ты не трусь, я сегодня почти трезвый, да и люди эти меня смягчают… Иди, за ухом почешу.
Хос неуверенно перемещается поближе к Ирлику, едва-едва на расстояние вытянутой руки, и слегка нагибает голову. Ирлик предусмотрительно втягивает когти и, как обещал, чешет его за ухом. Хос сначала держится, но потом сила воли кончается, он зажмуривает глаза и принимается мурчать.
– То-то, – одобрительно говорит Ирлик. – Сразу бы так.
Хос приоткрывает глаз и устраивается на подлокотнике Ирликового кресла, с ногами.
– Ты есть-то будешь? – спрашивает Азамат.
– Я уже взял домой, – говорит Хос. – Но буду! А можно такую… ну… горелую?
– Жареную? – подсказывает Азамат.
Хос кивает, но Ирлик дергает его за ухо.
– Тебе жареное вредно, – сообщает он наставительно.
– Я чуть-чу-уть! – канючит Хос.
– Попробовать можешь, – смягчается Ирлик, – но смотри, чтоб в привычку не вошло. Твоя еда сырая.
– Сырая – холодная, – жалуется Хос.
– Можно вареную без соли, – разрешает Ирлик.
– Пасиба! – щерится Хос, обнажая мелкие острые зубки.
Азамат наблюдает эту сцену с умилением, потом дает Хосу две горячие оладушки и ставит варить уху.
– Подуй! – предупреждает Кир.
Хос, который уже обжег палец, оборачивается к нему.
– Это как?
Кир подходит и показывает. Хос пытается повторить, но у него никак не получается струя воздуха нужной силы.
– Так-то людскую пищу есть, – поджучивает его Ирлик.
Наконец Хос справляется с оладушком.
– Тепло, – заключает он. – Но невкусно.
– Тогда жди, пока сварится, – ухмыляюсь я, вытирая ему руки влажной салфеткой, а то ведь заляпает мне всю мебель жиром. Запах салфетки ему не нравится, и он комично трясет руками, надеясь, что выветрится. Ирлик с Киром хихикают.
– Я не есть пришел, – независимо говорит Хос. – Я подумал. Надо с отцом поговорить.
Азамат, который сидел задумавшись, носом в кружку, оживляется.
– Отлично! Слетаем?
Хос кивает.
– Это вы о чем? – интересуется Ирлик у меня.
Я рассказываю ему об идее Азамата взять Хоса на работу лесоведом.
– О, это можно не летать, – отмахивается Ирлик. – Я вам и так скажу, что отец ему не разрешит. Они же скрывают, что говорить умеют. Ну и как ты себе представляешь молчащего лесоведа? Да и потом, не любят мои ребята с вашим племенем дело иметь. Этот-то котенок еще, любопытный, хотя и то удивительно, что терпит людской запах. А Хавис – взрослый кот, с убеждениями, он ни за что не согласится.
– А какая им выгода от молчания? – спрашиваю я. – Мне кажется, люди бы к ним почтительнее относились, если бы знали, что они разумные.
– Наоборот, – мотает головой Ирлик. – Было время, когда они не скрывались, так люди крали котят и выращивали себе слуг из них. У людей-то память короткая, а старые коты еще помнят.
– Ну правильно, а когда их стреляют, как дичь, это лучше, что ли?
Ирлик вздыхает и снова принимается чесать за ухом погрустневшего Хоса.
– Ирлик-хон, – вступает Азамат, – мне все же кажется, что люди с большим уважением обращались бы с хозяевами леса, если бы видели, что один из них занимает высокую должность при дворе. Я ведь не абы какую работу предлагаю, Императорский лесовед – это в будущем глава департамента природопользования. Департамента пока нет, конечно, но будет…
Ирлик сощуривает расписные веки.
– Ты намекаешь, чтобы я поговорил с Хависом.
Азамат слегка склоняет голову.
– Вы же, как я понимаю, в некотором роде…
– Всех их породил, да, – ухмыляется Ирлик. – Так говорят.
– А на самом деле?
– А на самом деле я не помню, – пожимает он плечами. – Может, и правда. Вот что я тебе скажу, Байч-Харах. – Ирлик внезапно подается вперед и деловито сплетает пальцы. – Если ты обязуешься в свое правление пробить закон о запрете отстрела лесных демонов, я поговорю не только с Хависом, но и со всеми старшими котами.
Азамат задумывается, а Хос надувается.
– Мы не демоны!
– Цыц, – шикает на него Ирлик. – С людьми надо говорить так, как им понятно. Привыкай, если получишь эту работу, тебя все поначалу будут демоном звать.
– Совсем серьезно запретить, боюсь, не получится, – говорит меж тем Азамат. – Максимум под штраф. Хотя, скорее всего, Старейшины и на это не согласятся. Я могу, пожалуй, обещать квоту и большой налог, возможно, запрет на продажу. Но и это только при условии, что хозяева леса согласятся не грабить фермы.
– А почему просто не сделать их уголовно ответственными? – спрашиваю я. – Если человек ограбил ферму, это же не значит, что можно отстреливать людей, правильно? Но и безнаказанно его не отпустят. Хозяева леса тоже, наверное, разные, есть мирные, а есть бандюги. Допустим, Ирлик договорится с правящей верхушкой, но от нарушителей никто не застрахован…
– Это хорошая идея, – медленно произносит Азамат, – но это значит, что нужно будет как-то расследовать все случаи разграбления ферм и выяснять, правда ли виновен хозяин леса, и если да, то какой именно. Ты представляешь, сколько будет подстав со стороны людей и укрывательства со стороны хозяев леса?
– Укрывательств особенно не будет, – морщится Ирлик. – Они друг за друга редко вступаются.
– А за подставы можно ввести такое наказание, что станет невыгодно, – пожимаю плечами я. – Спроси Эцагана, мне кажется, ему будет любопытно проверить свои розыскные способности в таком деле.
Ирлик внезапно широко улыбается и потирает руки.
– Я предвкушаю большое развлечение! Котенок! – Он прихватывает Хоса за плечо и сваливает к себе на колени. – Мы тебе готовим веселую жизнь!
Хос скалится с несчастным видом, как будто уже и не рад, что согласился. Кир подмигивает, а Алэк у него на руках издает победный клич морской свинки.
Зеленоватый Алтонгирел возвращается из туалета и падает на свое место напротив Ирлика, не глядя по сторонам. Хос тем временем умудряется вывернуться из Мангустова захвата и просачивается в гостиную, где присоединяется к буйным играм.
Мы некоторое время сидим в тишине (если не считать возни в гостиной), думая каждый о своем.
– Что-то у Кира компания подбирается, – говорю я вполголоса Азамату. – Один говорит еле-еле, другая вообще молчит, зато Алэк лепечет на трех языках.
– Разнообразие, – откликается Азамат, с трудом подавляя зевок. – Там рыба уже сварилась, наверное, куда он ушел?
– Хо-ос, – зову я, заглядывая в гостиную. Дети устроили чехарду – к счастью, без Алэка. Мелкий сидит на диване в окружении котов и скандирует что-то ни на одном из известных мне языков, а остальные трое натурально прыгают друг через дружку. Отвлекшийся на мои позывные Хос не рассчитывает усилия и перелетает через Кира метра на три – силища-то звериная, – угождая лбом прямо в колено Алтонгирелу. Кухню затопляет дикий мяв. Алтоша подскакивает, опрокидывая кресло. Ирлик покатывается со смеху, к счастью, без катастрофических последствий.
– Демон! – наконец обретает дар речи духовник.
– Сам ты демон! – рычит Хос, потирая лоб.
Алтоша с ужасом и отвращением рассматривает то, что в него впилилось. Я прям жду, когда он с визгом запрыгнет на стул, как кисейная барышня при виде мышки.
– Лиза! Азамат! – выкрикивает он в панике. – Чего вы стоите?! Спасайте детей!
– Не переживай так, – спокойно говорит Азамат, поглядывая, как мы с Ирликом стонем и хватаемся за животы. – Хос никому здесь не причинит вреда, он пришел по делу.
– По делу… – бессмысленно повторяет Алтонгирел. Хос поднялся и с угрюмым видом стоит у косяка, а упомянутые дети вылезают у него из-за спины посмотреть цирк. – Погоди, нет, Азамат, только не говори мне, что твоя кошмарная женщина еще и демона притащила… нет, пожалуйста, только не это…
– Никто меня не притащил! – возмущается Хос. – Я тут живу!
– Тут? – жалобно переспрашивает духовник.
– В лесу около нашего дома, – поясняет Азамат.
– Отлично, – бормочет Алтоша. – Просто замечательно. Чудесно. Я в восторге. И давно?
– Живет-то? Уже лет десять, – ухмыляется Азамат, наливая уху в тарелку. – Хос, иди есть, только помни, что горячо.
Хос бочком пробирается мимо духовника и усаживается дуть на рыбу. Алтонгирел смотрит на него с боязнью и тоской неизбежности. Ирлик, Кир и я мерзко хихикаем.
Осознав, что он в меньшинстве, Алтоша преисполняется вселенской скорби и встает.
– Я чувствую себя лишним в вашей теплой компании, – обиженно сообщает он. – Пожалуй, мне пора отдохнуть.
С этими словами он направляется прочь из кухни. Азамат нагоняет его в прихожей и застревает там надолго, видимо, уговаривает не обижаться. Хос уплетает суп, поглядывая на дверь из-под нахмуренных бровей. Кажется, он перенял у нас немного мимики.
– Бедняга духовник, – добродушно вздыхает Ирлик, просмеявшись. – Когда мир плавится в руках, это страшно.
– По опыту знаешь? – интересуюсь я скорее по инерции, чем потому что действительно хочу услышать, что еще ему пришлось пережить.
Не заметив опаски в моем голосе, Ирлик проясняет:
– Я когда-то верил, что старшие боги мудры и всегда правы. Что их поступки продиктованы некой вселенской необходимостью. Как ты можешь догадаться, я жестоко разочаровался. Я, правда, был туговат умом и проникал в суть происходящего очень долго, так что для меня правда не стала внезапным шоком. А вот Алтонгирел побыстрее соображает, и я просто вижу по глазам, как он теряет ориентиры. Но и новые обретает тоже, так что вряд ли ему серьезно грозит помешательство, – расслабленно заканчивает бог.
– Ирлик. Ты не мог бы более отчетливо предречь, с Алтонгирелом ведь ничего плохого не случится? – внезапно пугаюсь я.
Он усмехается.
– Не мое дело оценивать, что плохо, а что хорошо. Да и будущее я вижу нечасто. Тут уж что-нибудь одно, или будущее, или прошлое.
– Почему? – удивляюсь я.
Хос смотрит на нас с выражением полного непонимания на мордочке. Его словарный запас явно недостаточен для этой беседы, может, и к лучшему. А вот дети, наоборот, расселись у стола и ловят каждое слово, особенно Айша. Алэку не понравилось одному сидеть в гостиной, так что Кир мне его принес, и теперь мелкий тоже заглядывает Ирлику в рот, правда, скорее в плане не поделится ли тот чем-нибудь съедобным.
Из прихожей возвращается озабоченный Азамат, вытирая лоб.
– Убедил? – спрашивает его Ирлик вместо ответа на мой вопрос.
– Да он просто плохо себя чувствует, – заступается за духовника Азамат. – Ирлик-хон, вы уж извините, что я, так сказать, по знакомству, но… он ведь не бросит учение?
Ирлик закатывает глаза.
– Азамат, вот ты человек просвещенный. Скажи-ка мне, почему время движется вперед, а не назад?
– Ну как… в сторону увеличения энтропии оно движется… или вы что-то еще имели в виду?
– Это самое, – кивает Ирлик. – А почему именно туда? Почему люди не могут помнить будущее?
– Ничего себе вопрос на пивную голову, – вздыхает Азамат, садясь за стол и зажевывая кружок помидора. – Например, потому что механизм памяти – это система, а любая система имеет энтропию, соответственно от самого действия запоминания количество хаоса увеличивается.
– Блеск, – щерится Ирлик, подтверждая свою оценку сверканием золотых зубов. – Ну и на сладкое: почему хаоса должно все время становиться больше? Почему его количество не может гулять туда-сюда?
Азамат пожимает одним плечом.
– Это статистический закон… У любой системы количество хаотических положений несравнимо больше количества упорядоченных, соответственно хаос вероятнее.
– Вот именно. – Ирлик постукивает по столу драгоценным ногтем. – А богам статистика не писана, хотят – помнят прошлое, хотят – будущее. Но в каждый отдельный момент можно двигаться только в одну сторону, нельзя сразу вперед и назад… Ну, можно, если ты можешь раздвоиться, но на это мало какие боги способны. Так вот, я предпочитаю помнить прошлое, потому что оно содержит причины и позволяет думать логически. Но чтобы помнить будущее, с прошлым приходится расстаться, хотя бы временно. Я, конечно, могу, но не хочу. Так что хватит меня расспрашивать о завтрашнем дне, я там еще не был, точно так же как и вы.
– Так старшие боги живут из будущего? – встревает Кир, сияя глазами.
– Нет, они скачут туда-сюда и редко различают, что впереди, что позади, – вздыхает Ирлик. – Еще и поэтому я не хочу переключаться. Потом трудно восстановить порядок событий… чома в голове, проще говоря.
– Погоди-погоди, – хмурюсь я. – А какой тогда тебе был смысл спорить с Учоком, если он все равно вряд ли вспомнит, кто на что ставил?
– Э-э, тут совсем другое дело. – Ирлик нравоучительно помахивает расписным пальцем. – Спор – это заговор, он не в памяти, он связывает тебя, как обещание или присяга… Такие древние ритуалы врастают под кожу, помнишь – не помнишь, а не считаться не можешь. То же самое с проклятиями и всякими соревнованиями на словах вроде загадок. Можешь не помнить, кто ты и где, но победителя узнаешь.
– А если кому-нибудь будущее предсказали, – снова встревает Кир, – это тоже связывает?
– Если с умом предсказали, то может, – задумчиво отвечает Ирлик. – Обычно в предсказаниях есть лазейки, какие-то невнятности, которые позволяют изменять ближайшее будущее по мелочи, а ведь любая мелочь через долгое время становится причиной гигантских отклонений.
– Да? – оживляется Кир. – А как узнать, какая именно мелочь может все изменить?
Ирлик смеривает его взглядом:
– Что именно тебе предсказали?
– Почему сразу мне?! – заводит знакомую песню Кир. – Я так чисто спросил, из любопытства…
Айша смотрит на него сочувственно и пытается погладить по руке, но он отдергивает.
– Мне не ври, – сдвигает брови Ирлик. – Выкладывай давай.
– Зачем это вам-то? – тоже хмурится Кир.
– Из любопытства, – скалится Ирлик.
– Да ну, – пожимает плечами Кир. – Это ж наш придурочный старикан наболтал, который у приюта жил. Мало ли что ему там пригрезилось.
– Так давай разберемся вместе, – вкрадчиво предлагает Азамат. – Вряд ли ты в жизни встретишь лучшего толкователя предсказаний, чем Ирлик-хон.
– Ладно тебе, Байч-Харах, хвалу-то мне петь, – усмехается Ирлик.
– Почему хвалу? – удивляется Азамат. – Я совершенно серьезно так считаю.
Кир меж тем мрачно молчит.
– Если «придурочный старикан» наговорил чуши, – замечаю я, – тем весомее повод с этим разобраться раз и навсегда.
Кир пожимает одним плечом и вдруг встает.
– Паскудно мне весь этот бред пересказывать. Я пошел спать.
И действительно топает к двери. Азамат порывается пойти следом, но Ирлик останавливает его жестом.
– Оставь его в покое. Будущее – такая штука, пока не созреешь, не поделишься.
– Думаете, это что-то плохое? – озабоченно спрашивает Азамат.
– Думаю, что ему это так преподнесли, – протягивает Ирлик, глядя почему-то на Айшу.
Та опускает глаза и закусывает нижнюю губу. Похоже, она в курсе, что там наобещали Киру, но будет молчать, как партизан. Впрочем, она по-любому говорить не может.

Следующим утром мы почти полным составом выдвигаемся в Ахмадхот. Азамату нужно поболтать со Старейшинами, Алтонгирелу – с Ажгдийдимидином, Айшу соответственно тоже берем, да еще Алэку пора прививку делать, Кир хочет проверить свою подопечную, хорошо ли с ней папенька обращается, да еще матушка вдруг запросилась в столицу посуды прикупить, а то у нее последнее время от гостей отбою нет, а кормить не с чего. Хос с Ирликом ушли ночью вместе, не знаю уж, кто кого провожал. Остался на хозяйстве один Арон со всем зверинцем, пускай охотится, пока нас нет, а то бесконечные кровавые туши мне порядком поднадоели.
У посадочной площадки при дворце нас встречает Эцаган, вернее, не нас, а Алтонгирела, который молча бросается ему на шею, да так и повисает, как тряпичный. Эцаган поменьше его, но стоически держит ношу, только строит нам укоризненные гримасы: мол, чего вы там с ним сделали?
– Это не мы, это Ирлик, – отмазываюсь я. – Он под пиво разоткровенничался.
Эцаган мотает головой и пытается уволочь тело домой, но тут духовник оживает и подзывает Айшу.
– Мы из приюта забрали девчонку, хочу пристроить ее в учение, – объясняет Алтонгирел. – Пока что у меня поживет.
– У тебя? – поднимает бровь Эцаган, косясь на Айшу. – В твоем бардаке, куда уборщикам путь закрыт дюжиной проклятий? И что она будет есть, если ты дома не питаешься? Давай уж лучше ко мне, хоть будет кому за ней присмотреть.
– Она сама будущий духовник, – замечает Алтонгирел. – Я так считаю, пускай привыкает.
– Ты ее для начала на обзорную экскурсию своди, – кривится Эцаган, решительно беря Айшу за руку. – Пошли, успеешь еще ребенка напугать.
– Э-мм… – начинает Алтонгирел. – А тебя это не очень… – Он ловит взгляд Эцагана и перебивает сам себя: – Ну ладно, как скажешь…
И они удаляются дворами и огородами к Эцаганову дому.
– Лиза, ты как-то странно на них смотришь, – замечает Азамат.
– Как на ячейку общества, – хмыкаю я. – Не знаю уж, кому Айшу отдадут в учение, но что-то мне подсказывает, что она не переедет.
Азамат покачивает головой и тоже ухмыляется.

На обратном пути от прививочной я из любопытства – как это теперь принято говорить – задерживаюсь около дома Ажгдийдимидина подглядеть, как у Алтоши пройдет с ним разговор. В том квартале довольно зелено, так что я быстро нахожу лежачее дерево, на котором можно присесть за кустами. Алэк сидит у меня под ногами и пытается сложить из шишек пирамидку, я сама копаюсь в ежедневнике, улучив минуту разобраться, что у меня когда.
Через некоторое время слышу шаги и звонок в дверь. Гляжу сквозь кусты – ага, Алтоша. Открывает ему тот самый человек-исполин, пара Ажгдийдимидина. Духовник проходит внутрь, и становится тихо. Я отвлекаюсь на Алэка, который дергает меня за юбку, чтобы показать шишечный шалаш. Я принимаюсь его хвалить, и тут из дома доносятся повышенные голоса. Именно голоса, два разных. Воздух вокруг электризуется, Алэк пищит и просится на ручки.
Внезапно дверь дома распахивается, и оттуда вырывается просто-таки ураган, который пригибает к земле кусты и сносит пару веток с деревьев на пути. Затем на пороге появляется Алтонгирел. Его волосы и диль рвутся вперед, и по всему видно, что он с трудом удерживается на ногах под порывами ветра в спину, но тем не менее выходит он медленно, а по ступенькам спускается почти величественно. Вслед за ним в дверях появляется сам хозяин, и я даже чувствую потребность спрятать Алэка, настолько Ажгдийдимидин разгневанно выглядит. Алтонгирел поворачивается к нему лицом у подножия ступенек и кланяется против ветра.
– Спасибо за гостеприимство и понимание, – цедит он, разворачивается и уходит.
Я замечаю, что вокруг дома уже собралась немаленькая толпа зевак, так что, очевидно, Алтонгирел работал на публику. Я пробираюсь садами-огородами до дома Эцагана, куда духовник вскоре доходит, еле волоча ноги и не закрыв за собой садовую калитку.
– Ты как? – спрашиваю обеспокоенно.
Алтонгирел плюхается на ступеньки и кладет голову на колени.
– Ужасно, – стонет он.
На крыльцо выскакивает Эцаган и принимается выпрыгивать вокруг и квохтать, не сильно облегчая жизнь пациенту.
– Я так понимаю, он перенапрягся, – говорю. – Ты бы его полежать уложил.
Эцаган мгновенно сгребает Алтошу в охапку и утаскивает в спальню, а потом мчится на кухню делать какой-то отвар. Айша сидит в гостиной и смотрит на происходящее треугольными от ужаса глазами. Я пытаюсь ее успокоить, потом пробираюсь в спальню, где лежит и похныкивает Алтонгирел.
– Ну и для кого ты так выделывался? – ворчу я, щупая ему лоб. Холодный какой-то.
– А что, лучше было бы со ступенек скатиться? – буркает он в ответ.
Сгрузив Алэка на ковер, я снимаю с Алтоши сапоги и накрываю его пледом. Тут подоспевает Эцаган с кружкой.
– Что это? – спрашиваю, пока он поит своего подопечного.
– Не знаю, но он это всегда пьет, когда слишком много ворожит.
Алтонгирел вдумчиво глотает, и его желтовато-бледному лицу возвращается немного естественного цвета.
– А теперь я буду спать, – мрачно сообщает Алтонгирел, допив, и поворачивается носом к стенке.
Мы все выходим.
– Я так понимаю, ответ был отрицательный, – заключает Эцаган, косясь на Айшу.
– Очевидно, – вздыхаю я. – Что-то мне подсказывает, к Ажгдийдимидину в ближайшее время лучше не подходить. С Алтошей такое случалось раньше?
– От джингошских ведунов получал пару раз, хоть и не так сильно. От своих – это вообще неслыханно. Уж Старейшина мог бы сдержаться. Что ему так дались эти безродные, прям не знаю. Свои есть, что ли…
– Я, пожалуй, пойду перекинусь парой слов с Унгуцем, – предлагаю я. – Может, он вразумит приятеля.
– Сомневаюсь, – вздыхает Эцаган, – но попробуйте. И девочку с собой возьмите, она вон перепугалась насмерть, пусть Унгуц ее утешит, он это хорошо умеет.
Сказано – сделано. Прихватив по дороге сладкий пирог в качестве гостинца, мы втроем топаем к Унгуцу. Ну, топаем-то вдвоем, Алэк на мне висит. Айша бледная и несчастная, то и дело оглядывается через плечо.
Унгуц обнаруживается на террасе за рассказыванием сказки внучке. К счастью, сказка как раз кончается, а то очень было бы жалко нарушать семейную идиллию.
– А, Лиза-хян! Давненько не заходила. Князь-то как вырос! А это что за красавица?
Я присаживаюсь к столу, водружаю на него пирог и рассказываю доброму дедушке все как есть. Он понимающе кивает, а когда я дохожу до последнего эпизода, высоко задирает брови.
– Что-то у Ажги-хяна приступ любви к людям, я смотрю, – задумчиво заключает он, поглаживая бороду. – С духовниками это случается иногда, но чтоб своих бить… Придется с ним поболтать завтречка, когда подостынет. Это никуда не годится.
– Уж сделайте милость, а то он мало того что Алтошу уложил, так еще девочку напугал.
– Да, пугать квазара – тоже не лучшая идея, – соглашается Унгуц. – Ох уж эта молодежь, глаз да глаз! Айша-хян, ты б кушала пирог-то, а то Ирих с ним быстро разделается, – добавляет он, сам отправляя в рот ломоть побольше.
После трех кусков пирога и литра чаю под Унгуцевы байки Айша немного отходит и даже начинает хихикать вместе с Ирих. Все бы ничего, но Алэк решает, что с него на сегодня достаточно приключений и вообще пора спать, однако вместо того, чтобы тихо заснуть, начинает громко плакать.
– Боюсь, что светский визит окончен, – извиняюсь я и, прихватив Айшу, уношусь домой укладывать дитятко.
Алэк обычно долго не скандалит, но сегодня никак не желает успокаиваться. Когда мне наконец удается его уболтать и сгрузить в кроватку, я выхожу на цыпочках из спальни и обнаруживаю Айшу согнувшейся на диване в три погибели.
– Ты чего? – спрашиваю.
Она только пищит в ответ и держится за живот. Неужто пирог впрок не пошел? А такой был приличный и с виду, и на вкус…
Поскольку Айша все равно не расскажет мне, что у нее болит и как именно, сразу приспосабливаю к ней свой аппарат для выявления болей у младенцев. Эге, пирог-то тут ни при чем, просто кто-то на нервной почве резко повзрослел. Леплю ей на пузо пластырь локального обезболивания, чтобы на мозги не действовало. Интересно, девочкам-духовникам можно носить противозачаточный пластырь, чтобы не иметь этой проблемы, или он как-то помешает волшебным способностям?..
Пластырь начинает действовать довольно быстро, Айша раскладывается и лежит на диване, благодарно глядя на меня.
– Пошли ко мне в кабинет, – говорю. – Тебе надо научиться пользоваться гигиеническими приспособлениями.

В дом к Эцагану мы приходим уже вечером. Алтонгирел проснулся и сидит на кухне, посасывая из большой пиалы что-то зеленовато-гнусное. Вид у него вполне соответствует цвету напитка, но скорее озлобленный, чем болезненный. Айша сразу, как мы вошли, присаживается рядом и принимается сочувственно смотреть. Как бы дырку не просмотрела.
– У нее начались, как ты выражаешься, «женские дела», – сообщаю я.
Алтонгирел задумчиво кивает.
– Ну хотя бы этого ждать не придется. Завтра попробую поговорить с другими Наставниками…
– Может, тебе стоит сначала окрепнуть немного? – интересуюсь. – А то если каждый будет так реагировать…
– Не будет, – отрезает Алтоша. – Ажгдийдимидин – единственный, кто сильнее меня. Остальные, если позволят себе подобное, первыми с крыльца полетят.
– Ты особо Старейшинами-то не разбрасывайся, – скептически замечает Эцаган. – Помимо того что это подсудное дело, еще и просто опасно, они ж старые, кости поломают…
– Разберусь как-нибудь, – цедит Алтоша, раздувая ноздри, и я решаю потихоньку ретироваться в надежде, что Эцаган присмотрит за этими несчастными колдунами.

Глава 7

После утреннего Совета Азамат возвращается домой и плюхается на диван, воздев руки к потолку.
– Лиза, я не знаю, что делать с этими духовниками, они все посходили с ума!
Из-за высокой спинки кресла выглядывает матушка, которая вместе со мной сидела и пила какао со взбитыми сливками.
– Ты что такое говоришь, сынок? – строго спрашивает она. – Ты с духовниками-то поосторожней…
– Ой, ма, прости, не заметил тебя, – кается Азамат. – Лиз, сходи со мной в кабинет, а?
Я поднимаюсь, спешно проглатывая откушенный кусок и прихватываю чашку, в то время как матушка ворчит:
– Да сел бы поел спокойно, не убежит жена-то…
Но мы уже выходим.
– Что там стряслось? – спрашиваю, когда Азамат плотно закрывает за нами дверь своего кабинета и усаживается прямо на антикварный стол.
– Да видишь ли, Алтонгирел не такая уж невинная жертва, как он вчера притворялся.
Я хлопаю глазами.
– Хочешь сказать, он первым начал ссору с Аж… тьфу, с утра я это не произнесу.
– Ну, скажем так, я начинаю с тобой соглашаться в отношении того, что Алтонгирелу катастрофически не хватает такта. Когда Старейшина довольно резко отказался принять ученицу из безродных, наш дорогой друг решил надавить на слабые места, мол, вы же сами квазар, и каково бы вам было, если бы вас не взяли в учение… ну и несколько увлекся, живописуя подробности. Всех духовных тонкостей они при мне не обсуждали, но я так понял, Ажгдийдимидину было не слишком приятно выслушивать, в каких мучениях он бы умер в такой ситуации.
Я могу только закрывать лицо руками – Алтоша такой Алтоша!
– Ажгдийдимидин попросил его уйти, – продолжает Азамат. – Тогда Алтонгирел принялся его обличать в нежелании помочь ближнему, мол, он просто отворачивается от чужих проблем, всего лишь из-за каких-то предрассудков, а все потому что с ним самим и его близкими никогда ничего плохого не случалось, и как вообще настолько узкомыслящий человек может быть допущен к решению мировых проблем. Как ты понимаешь, Старейшина, хоть он и терпеливый человек, такого хамства не снес и выдворил Алтонгирела силой.
– О господи! – опешиваю я. – Алтоша что, совсем умом сдвинулся?
– Вот и я о том же, – вздыхает Азамат. – Он, как я понимаю, очень близко к сердцу принял ситуацию с Айшей. Честно говоря, я не ожидал от него такого рвения помочь девочке… – Азамат встает и прохаживается по комнате. – Еще честнее, я не знал, что он вообще способен так отчаянно сопереживать другому человеку.
– Ну почему, он ведь сопереживал тебе, когда тебя изгнали. Даже увязался следом, не жил на планете несколько лет…
– Это да, – щурясь, соглашается Азамат, – но, во-первых, ему в любом случае нужно было провести несколько лет вдали от наставника, а работа наемника престижна, да и визитов домой никто не запрещал, во-вторых… Понимаешь, это другое. Он все детство на меня очень сильно полагался, особенно после смерти отца. Он ведь и готовить никогда не умел, и в принципе был неприспособлен к самостоятельной жизни. Естественно, без меня ему сразу стало очень трудно, не к кому пойти за помощью и советом. Поэтому, как мне кажется, сопереживание там играло второстепенную роль, чисто с практической точки зрения ему было намного комфортнее со мной, чем без меня. А тут совсем другая история, он ведь совершенно не нуждается в Айше, но тем не менее печется о ней, как о родной.
– Погоди-погоди, – перебиваю я. – Ты хочешь сказать, что полагаешь, будто единственный человек, который не бросил тебя в беде, сделал это из корыстных соображений?
Азамат возводит очи горе.
– Лиза, ну что ты на меня тему переводишь, я ведь не о том!
– Ну почему, ты как раз о том, – возражаю я. – Ты считаешь, что Алтонгирел неспособен к сопереживанию только потому, что не веришь, будто он сопереживал тебе. Но вот помнишь, когда Эцаган был ранен, Алтонгирел ведь ему сопереживал, правильно?
– Ну ты сравнила! Эцагана-то он любит!
Поскольку мы говорим на муданжском, Азамат использует то самое слово «любить», которое означает «любить как друга или члена семьи». На чем я его и ловлю.
– Хочешь сказать, тебя он не любит?
– Лиза, чего ты цепляешься к словам? Мы с ним друзья, что еще ты ожидаешь услышать?
– Видишь ли, котик. – Я подцепляю его под локоть и присоединяюсь в расхаживании по комнате. – Мне Алтонгирел совершенно не кажется человеком, неспособным к сочувствию. Он с некоторым трудом выстраивает отношения с окружающими людьми, это правда, но я бы не назвала его бесчувственным или расчетливым. А вот за тобой водится не замечать, что твоя жизнь кому-то небезразлична.
– Мне всегда говорили, что скромность – это хорошее качество, – сообщает Азамат куда-то в сторону.
– Скромность предполагает, что ты не выставляешь свою значимость напоказ, а не то, что ты о ней не подозреваешь. Ведь получается, что ты считаешь Алтонгирела хуже, чем он есть.
– Ты его защищаешь? – усмехается Азамат. – От меня? А мне казалось, вы не ладите…
– Я не его защищаю, а тебя пытаюсь понять. С Алтонгирелом мы ладим так себе, хотя последнее время получше, чем раньше, но тем удивительнее для меня, что ты о нем худшего мнения, чем я!
– А я не могу взять в толк, почему тебя так волнует мое отношение к Алтонгирелу. Я заметил, что ваши отношения значительно потеплели, а стоит мне отвернуться, как тут же появляется Ирлик-хон и втягивает вас обоих в какое-нибудь увлекательное приключение! – заканчивает он внезапно эмоционально.
– Вот потому и волнует, – медленно произношу я. – Если уж ты не доверяешь Алтонгирелу, которого знаешь с детства, и считаешь, что он остался твоим другом исключительно потому что ему было так удобнее, то страшно представить, что ты думаешь обо мне.
Азамат устало трет глаза – а ведь еще только утро.
– Лиза, ты знаешь, что я о тебе думаю. Что ты самая лучшая и самая красивая, и что без тебя моя жизнь походила бы на попытку вплавь преодолеть океан Гэй посреди зимы. Неужели ты все еще сомневаешься в моих чувствах?
– Нет, но ты почему-то сомневаешься в моих, – развожу я руками. – Ирлик может составить тебе конкуренцию примерно с тем же успехом, что Хос. Или, скажем, какое-нибудь диковинное растение. Мне, конечно, любопытно, у нас ведь, на Земле, нет богов, но ты же не можешь всерьез полагать, что мне может быть интересен как мужчина некий полугуманоид, который может в любой момент забыть, кто я такая и как его самого зовут!
– Это очень рациональные соображения, – вздыхает Азамат. – К сожалению, интерес рождается обычно от вещей иррациональных. Например, от красоты. Да и статус играет роль…
– Безусловно играет! – подхватываю я. – Именно поэтому у бога – прародителя чудовищ, которого собратья и родная жена так ненавидят, что заперли в подземной пещере на двести лет, гораздо меньше шансов, чем у человека, которого совершенно посторонние люди избрали над собой Императором, тебе так не кажется? Да и не знаю, как ты, а я золотые зубы не считаю особо привлекательными.
– Хорошо, хорошо, не кипятись. – Азамат поднимает руки в пораженческом жесте. – Я знаю, что ты не склонна к иррациональным поступкам. Но согласись, что Ирлик-хон приходит к тебе, ведь именно ты его интересуешь.
Я пожимаю плечами.
– По-моему, он приходит к нам просто потому, что ему одиноко. А интересует его последнее время в основном Кир, потому что он наглый. Конечно, Ирлик, видимо, по природе ловелас, но он уважает и тебя, и мои чувства к тебе и, как мне кажется, оставил идею меня соблазнить.
Азамат качает головой и молчит.
– Коть, ну что я должна сделать, чтобы ты перестал во мне сомневаться, а? – тихо спрашиваю я. – Тебе-то легко, ты мне сказал, что я самая лучшая и самая красивая, и я верю, что ты действительно так думаешь. А если я тебе то же самое пытаюсь сказать, ты меня всерьез не воспринимаешь или вообще начинаешь искать какие-нибудь тайные причины, зачем это я вдруг к тебе подлизываюсь. А теперь еще выясняется, что и лучшего друга ты подозреваешь в том же самом. Может, просто кто-то слишком мнительный, а?
– Ты ничего не должна доказывать, – быстро отвечает Азамат, мягко обнимая меня. – Я ведь ни в чем тебя не обвиняю, я просто нервничаю. Если я хоть немножко задумываюсь, то понимаю, что причин для беспокойства нет. Но иногда я беспокоюсь и без причины и не знаю, что с этим делать. Может, стоит попробовать что-нибудь еще из твоего арсенала постельных игр. Может, я успокоюсь…
– А с Алтонгирелом тоже играть будешь? – усмехаюсь я.
– Лиза! Как ты мо…
– Шучу! Шучу!
Азамат укоризненно на меня смотрит.
– Я подумаю, – наконец говорит он. – Я вроде бы понял, почему тебя смущает моя трактовка его поступков, но я никогда специально не задумывался, как он ко мне относится. Возможно, я и правда рассудил неверно. Ты очень любишь докапываться до самой сути чувств и называть их словами. А у нас и слов-то таких нет, и я вполне уверен, что ни одному муданжцу никогда бы в голову не пришло задуматься, из каких именно соображений мой друг последовал за мной в изгнание – потому что он мне сочувствовал или потому что мое присутствие облегчало его собственную жизнь.
– Национальность тут ни при чем, просто это женский способ мышления, – улыбаюсь я.
– Ты признаешь, что между мужчинами и женщинами есть разница? – удивляется Азамат и, прежде чем я успеваю набрать воздуха, чтобы прочитать ему лекцию по этому поводу, быстро меняет тему. – Но я не рассказал тебе всего, что было на Совете. Алтонгирел извинился за свою бестактность, и у Ажгдийдимидина хватило трезвости ума извиниться за применение силы, так что инцидент исчерпан. Мне, правда, показалось, что они остались не в лучших отношениях, но все же есть надежда, что Алтонгирелу не придется второй раз за полгода менять наставника.
– Да уж, – киваю я. – Хотя мне все равно странно, что Старейшина так разъярился. Алтонгирел, конечно, хамло, но Ажгдийдимидин, как мне казалось, не должен поддаваться на такие провокации…
– Так, Лиза, давай ты отложишь свой анализ души Старейшины Ажгдийдимидина, он и так в прескверном настроении! – усмехается Азамат. – А мне надо быть в Доме через десять минут, я ведь жду решения Совета по поводу хозяев леса.
– Ладно, скачи, дай только поцелую на удачу, – говорю, притягивая его пониже за косу.
По ходу поцелуя мне начинает казаться, что никуда Азамат на самом деле не торопится, уж очень он с чувством и с расстановкой подходит к вопросу. И даже когда мы разлепляемся, он продолжает меня обнимать и трется щекой о мое ухо, забавно шурша.
– Я правда лучше Ирлика? – шепчет он еле слышно.
– Бесконечно лучше, – отвечаю я так же тихо.
– Сейчас мне кажется, что когда-нибудь я смогу в это поверить, – бормочет он и отпускает меня. – Ну все, я побежал.
И исчезает за дверью, а я остаюсь качать головой в раздумьях.

Моя вторая попытка позавтракать тоже удачей не заканчивается. Стоит мне ковырнуть ложкой в йогурте и начать светскую беседу с матушкой, как в домофон звонит странник, о котором я уже порядком забыла. За спиной у него мнется фотограф.
Вообще-то со странником мы договаривались, что я ему позвоню, когда приеду, и сама назначу дату и время. Но, очевидно, мне еще предстоит привыкнуть к повадкам местных журналистов.
– Добрый день, Хотон-хон, – лучезарно сообщает его бородатая физиономия. – Настало время нам побеседовать.
– Добрый день, Как-всегда-не-вовремя-хон, – кисло улыбаюсь я. – Ладно уж, заходите, только быстро.
– Кто это там? – озабоченно спрашивает матушка, когда я впускаю посетителей и отключаю видео.
– Странники, – вздыхаю я. – Пришли у меня интервью брать, и как назло Азамат на Совете, я ведь сейчас наболтаю чего-нибудь неуместного… Хорошо хоть Кира дома нет, может, не придется слишком много врать.
– Ничего, Лиза, не боись, – подбадривает меня матушка. – Я пока за Араватом была, этого народа повидала, если что – подмогну. Ты лучше со стола все убери, нечего их кормить, а то снова и снова приходить будут. Дай им чаю с перцем, и все.
Я спешно вызываю слугу убраться, и когда он выкатывает столик с недоеденным завтраком в коридор, как раз сталкивается на пороге с гостями.
– Какая жалость, что вы опоздали к завтраку, – вздыхаю я. – Ну присаживайтесь, побеседуем.
– А это еще кто? – удивляется странник, кивая на матушку с таким выражением, будто он тут хозяин, а я привела в дом кого-то постороннего.
– Мать моего мужа, – спокойно объясняю я.
– А что она тут делает? – продолжает недоумевать странник.
– Ворожу, – вперед меня отвечает матушка, – чтоб если у кого язык слишком длинный, к зубам присох.
Странник сглатывает, а фотограф прячет усмешку за камерой, якобы прицеливаясь щелкнуть матушку.
– Э, – окликаю его, – вы чего, она же член Императорской семьи!
– Мать-то? – переспрашивает фотограф. – Да нет, она не считается.
– Пускай снимает, – разрешает матушка, усаживаясь поэлегантнее. – С меня не убудет.
Как многие провинциальные дамы, ради визита в столицу она оделась в самое лучшее, поэтому теперь сверкает самоцветами и золотым шитьем, несколько выбиваясь из нашего будничного интерьера. Странник неловко сучит ногами, обутыми в одноразовые тряпичные бахилы.
– Скажите, а зачем нас заставили разуться при входе в жилую часть? – интересуется он, переводя взгляд со своих залатанных носков на матушкины меховые тапочки с серебряными бубенцами на мысках.
– У меня ребенок по полу ползает, – охотно объясняю я. – Ваши грязные ботинки мне тут не нужны.
Странник поворачивает застежку на диле – видимо, у него там микрофон – и хватается за подвернувшуюся тему.
– Значит, муж вас вынуждает подстраиваться под удобство ребенка? Ясненько.
– Да нет, скорее уж наоборот, это я стараюсь, чтобы… – начинаю я, но странник меня перебивает:
– А под какими предлогами вы обычно отказываетесь проводить время с младенцем?
– Я не отказываюсь, – моргаю я.
– Ну, Хотон-хон, давайте без этого, все же понимают, что вы тоже человек. Женщины, которые будут читать это интервью, хотят получить пример для подражания, и ваше положение обязывает вас его предоставить. Не волнуйтесь, Император не станет читать женский журнал. Ну так?
– Я не отказываюсь, – повторяю я увереннее. – Я провожу со своим младшим  ребенком большую часть дня, только по утрам с ним гуляет няня.
– Ага, хорошо, – кивает странник, полностью пропуская намек про младшего. – Ну и как вы объясняете мужу, почему утром вы ребенком не занимаетесь?
– А чего тут объяснять, я к нему ночью встаю два раза, – пожимаю плечами. – Надо же спать хоть иногда.
– То есть вы говорите мужу, что два раза за ночь встаете к ребенку, поэтому утром имеете право на отдых? – переиначивает мой ответ странник.
– Ничего я ему не говорю! У нас радионяня стоит в спальне, если ребенок плачет, мы оба просыпаемся.
– Погодите-погодите, – хмурится странник. – Поясните, в чьей спальне?
– Они спят вместе, – тихо подсказывает ему фотограф.
Странник на него косится:
– Ты чего несешь?
– Того, я же снимал их дом на Доле, так вот, у них одна спальня на двоих.
– Что-то ты путаешь, – хмурится странник.
– Ничего он не путает, – встреваю я. – У нас на Земле так принято.
– Что, вот прямо так, в одной комнате? – продолжает не верить странник.
– Даже в одной кровати, – хмыкаю я. – Пойдемте, покажу, все равно ведь всю мебель снимать будете.
Надо сказать, что об интерьере в нашем столичном жилище я знаю несколько больше, чем на Доле. Тот дом Азамат мне презентовал уже готовым, со всей мебелью. А этот строился после того, как Азамата избрали, и заниматься домом у него не было никакой возможности. Я, конечно, тоже работала, но мысль о стопках дифжир на полу и замшевых диванах заставила меня выкроить некоторое время, чтобы проследить за обстановкой в жилой части дворца. В традиционном муданжском доме нет ни кроватей, ни стульев, и вся жизнь происходит на полу, если только это не север – там спят на печке, а за столом сидят на лавках. Поскольку большинство мастеров-мебельщиков женщину за разумное существо не считают, я довольно быстро поняла, что просто так моим указаниям никто следовать не будет, поэтому все техзадания стала начинать словами «мой муж с севера и привык…» или «мой муж много лет провел в космосе и привык…» – так мне удалось добиться, чтобы в доме все-таки были стулья, кровати и душ, чтобы у мягкой мебели были съемные тканые чехлы, которые можно постирать, а слуги при уборке перестали запирать абсолютно все ящики всех комодов на ключ.
Но вот с нашей кроватью пришлось тяжко: двуспальных на Муданге просто не делают. Сначала я пыталась выяснить у Азамата, кто делал нашу кровать на Доле, чтобы заказать ему такую же, но Азамат как раз на той неделе сидел на бесконечных сетевых переговорах с ЗС по поводу санкций против повторного джингошского нападения, и ему было ну совсем не до кроватей, он и не спал, по-моему, вообще. Когда же я являлась в мебельную мастерскую и принималась объяснять, что мне нужна кровать более-менее квадратной формы, чтобы на ней с комфортом умещались два человека, на меня смотрели снисходительно, мол, беременная женщина, все понятно, но мы лучше подождем команды от мужа. Окончательно озверев, я позвонила в какую-то сильно удаленную фирму, где о внешности Азамата только слухи ходили, наплела им, что мой муж – настоящий великан и кровать ему нужна три метра шириной и пять длиной, пригрозив, что, если они хоть сантиметр оттяпают, Император явится лично и расплющит их там всех одним взглядом. Вот в это они поверили – и произведенный ими монстр по-прежнему занимает собой большую часть нашей спальни, оставляя совсем немного места для прикроватных тумбочек и прохода ко встроенному шкафу.
Я охотно рассказываю эту нравоучительную историю притихшим странникам. Фотографу приходится высунуться из окна спиной вперед, чтобы уместить мое достижение в кадр.
– Но позвольте, – обретает голос мой инквизитор. – Под каким же предлогом в таком случае вам удается отказывать мужу в его супружеских радостях?
Этого вопроса я ждала – в конце концов, весь Муданг интересуется нашей с Азаматом половой жизнью. Но вот что на него отвечать, я так и не придумала – врать не хочется, а правду, скорее всего, поймут совершенно превратно. Но странник ждет, и надо что-то говорить, а то точно не поверит.
– Да я не отказываю, – развожу руками.
– Ну как так, не может быть. Сколько бы муж ни платил, все равно жена время от времени отказывает, – увещевает меня странник. – То голова болит, то живот, то устала…
– Если у меня что-то болит, я принимаю таблетку, и оно проходит, – сообщаю я. – А устает Азамат больше, чем я, я же почти не работаю после родов.
– Хотите сказать, у него не так уж много мужской силы? – с каким-то злорадством произносит странник, оглядываясь на матушку, оставшуюся в гостиной, – как бы не услышала.
– Еще чего! – возмущаюсь я. – У моего мужа мужской силы на троих хватит по всем параметрам!
– Так что же, он вас, бедняжку, каждую ночь заставляет…
– Ничего он меня не заставляет! – перебиваю я. – Он мой муж, и меня все устраивает!
– Значит, все-таки правду говорят, что вы, э-э, не как большинство женщин? – аккуратно интересуется странник. Надо же, прямо сказать не посмел, побоялся.
– Я не устрица, – отрезаю я.
– Позвольте, но тогда я совсем ничего не понимаю, – разводит руками странник.
Я тяжело вздыхаю. Придется все-таки как-то объяснять, иначе живой меня не выпустят. Ну ладно, можно толкнуть ему про иную физиологию, хотя не факт, что поверит. Да и, судя по опыту Оривы, это тоже неправда… И тут меня осеняет.
– Понимаете, – говорю я проникновенно, – мой муж много где побывал и в этих делах очень опытен. Он умеет сделать так, чтобы неприятная обязанность превратилась в сущее наслаждение. Так что дело не во мне, просто он знает, как сделать мне приятно.
Странник смотрит на меня с таким выражением, как будто вот-вот пустит слюну.
– И, разрешите спросить, что именно он делает для этого?
– Ой, ну что вы, – изображаю я благородную скромницу, – я о таких вещах не могу с мужчиной говорить, вы лучше сами его спросите. Хотя, скорее всего, вам придется его долго уговаривать, ведь делиться таким знанием не совсем в его интересах, – добавляю с ухмылкой.
Странник оставляет тему. Я готова аплодировать самой себе – в кои-то веки муданжские заморочки оказались мне на руку!
– Что ж, все ясно, – вздыхает он уныло. – Ну давайте тогда хоть шкафы покажите, вы, кстати, где одежду покупаете?
Мои шкафы во дворце набиты почти без исключения дареными вещами, потому что в столице я всегда на виду и не могу себе позволить показаться на людях в любимых потертых трениках. Фотограф принимается настраивать камеру, чтобы хорошо получилось все яркое и блестящее.
– Ну я белье заказываю с Земли, – говорю. – А так, собственно, я почти ничего и не покупаю. Добрые женщины со всей планеты присылают мне очень много нарядной одежды, гораздо больше, чем мне нужно, так что покупать уж и вовсе незачем.
– Ну а меха? – находится странник.
– Да ну, я их не люблю, – морщу нос. – Я предпочитаю современные материалы. Муж мне на свадьбу целый вагон шуб подарил, теперь висят пылятся.
– Так-так. – Странник достает органайзер и принимается в нем что-то отмечать. – А давайте-ка вообще поподробнее, какую одежду вы предпочитаете?
– Удобную, – веско говорю я и делаю паузу. – Вот, например, этот диль мне делала моя подруга, Орешница, она потрясающая мастерица, не забудьте его отснять, пожалуйста. Так вот, у него так устроены рукава, что, когда я машу рукой на торжественном мероприятии, рукав не сковывает движения и не сдавливает мне локоть. При этом тут вот есть застежка, так что его можно подсобрать и на пиру не вляпываться манжетом в еду. Это очень удобно!
– Ну а… цвета, фасоны? – допытывается выбитый из колеи странник.
Я пожимаю плечами.
– Да все хороши. Я не люблю черный и серый, потому что они унылые, ну и слишком уж пестрые вещи обычно не ношу. Лучше всего яркие однотонные с какой-нибудь отделкой. Вот, например, матушка мужа мне сшила нижнюю рубашку, я считаю, очень красиво. Но вы же понимаете, я инопланетянка и в муданжской одежде особенно не разбираюсь, фасоны там, стили… Мужу нравится, когда я в синем.
– Мужу? – упавшим голосом уточняет странник. – Уж не хотите ли вы сказать, что руководствуетесь мнением мужа в вопросе выбора одежды?
– Почему бы и нет? Ему смотреть-то на меня.
– А можно спросить? – встревает фотограф, запечатлев мою коллекцию парадных нарядов. – Вы, когда печальных лечите, как одежду предохраняете? Или вы только издалека консультируете?
– Да нет, что вы, для этого у меня специальная одноразовая рабочая одежда есть, – усмехаюсь я. – Там, в кабинете лежит. Еще не хватало думать о сохранности вещей, когда по уши в крови копаешься в человеческих внутренностях… Э, вы чего? Ах да, я забыла, что вы целителей боитесь…
Фотографа приходится выволакивать под руки и отпаивать подоспевшим чаем.
– Так-то дурацкие вопросы Хотон-хон задавать, – невозмутимо замечает матушка, не двинувшаяся с места.
– Продолжим, – стиснув зубы, произносит странник и жмет что-то в органайзере. – Какую вы предпочитаете обувь?
– На низком каблуке! – выпаливаю я заготовленный ответ. Это, может, и не всегда правда, но я хорошо себе представляю, какое влияние мои слова сейчас окажут на количество сломанных ног в этом сезоне. По муданжским мостовым лучше всего ходить в турботах с металлическими носами, а в межсезонье – в ластах.
Странники продолжают расспрашивать меня обо всех подробностях личной и общественной жизни почти до обеда, и, если бы не матушка, я бы, наверное, не ушла живой. Она, оказывается, умеет веско высказаться, так что даже мне иногда страшновато становится, а уж посторонним людям, не знающим, какая она обычно милая и добрая, наверняка всерьез жутко. Меня удивляет, как она не боится пустить о себе какие-нибудь неприятные слухи, но, видимо, уповает на то, что до ее деревни они все равно не дойдут, а в столице матери Императора бояться нечего.
Тирбиш возвращается с прогулки с Алэком, мелкий тут же требует моего внимания, а мне приходится отвечать на сотни вопросов про то, кто, как и чем занимается с юным князем, какие ему читают книжки, покупают игрушки, поют песни и так далее. Поскольку основной корпус детских текстов в моей голове – на моем родном языке, приходится тут же мучительно переводить и пересказывать, что я там внушаю будущему Императору на своем наречии, которое, по выражению матушки, «звучит как пряжа».
Я уже начинаю прикидывать, как бы это так выставить господ странников, чтобы они и правда выставились, и не позвать ли мне для этой цели охрану, когда проблема решается сама собой.
Посреди гостиной вырастает столб зеленого пламени, и из него величественно выступает Ирлик, слегка задевая головным убором потолок, не рассчитанный на рост бога.
– Лиза, – деловито начинает он, игнорируя остальных. Костер мгновенно гаснет, не оставив по себе никакого следа. – Ну как там дела в Совете? Удалось их уговорить?
– Ну, Ирлик, солнце, я-то почем знаю? Азамат с утра туда ушел, а я тут занята была. Ты бы заглянул к нему сам, он будет очень рад тебя видеть.
– Ты думаешь? – с сомнением произносит Ирлик. – Мне казалось, он последнее время от меня не в восторге.
– Да нет, что ты! – заверяю я. – Просто тут столько всего навалилось, дети, работа, сам понимаешь… Зайди к нему, побеседуй. Я уверена, он с гораздо большим удовольствием обсудит этот проект с тобой, чем будет через меня передавать по испорченному телефону.
– Тоже верно, – соглашается рассудительный Ирлик. – Ну тогда до встречи.
И снова скрывается в огне.
Странники пару минут сидят, приросшие к стульям, медленно переводя взгляд с меня на то место, где только что стоял Ирлик.
– Чего расселись? – гостеприимно спрашивает матушка. – Видите, у Хотон-хон дела поважнее есть, чем вас развлекать! Смотрите, как бы бог не прогневался, что вы свой нос суете.
Они исчезают через доли секунды. Мы с матушкой переглядываемся и принимаемся хохотать, от души и до слез.

После обеда, на котором Азамат не присутствует, на меня наваливается работа. Сначала несколько плановых пациентов по записи, а потом еще приходится спасать одного из земных врачей, у которого внезапно открылась аллергия на какую-то местную пряность. Хорошо, что я случилась в Доме Целителей в этот момент, да еще и вместе с Киром, потому что изо всех земных специалистов только у меня и у самого больного есть хирургический сертификат, а у мужика отек Квинке полностью перекрыл дыхательные пути, орально трубку не просунешь. Антигистамины он сам себе ввести успел, но пока они подействуют, можно и задохнуться. Конечно, при нынешних инструментах эту операцию может сделать любой обыватель после школьного курса первой помощи, но на Кира она почему-то произвела неизгладимое впечатление, он долго меня расспрашивал, что к чему, и в итоге ушел тренироваться на поросячьих тушках, так что на ужин у нас образовалась печеная свинина.
– Чудесный запах, – отмечает Азамат, входя и присаживаясь к столу. – Мы что-то отмечаем?
– Если мне не изменяет нюх, ты уже начал, – хмыкаю, радуясь, что матушка ушла почивать час назад. – Я так понимаю, тебе удалось прободать Старейшин?
– Совершенно верно, – кивает Азамат и поясняет, забыв переключиться с дворцового канцелярита на человеческий язык: – Проект подписан и ожидает только подтверждения с другой стороны, чтобы стать законом. Как только мы получим от хозяев леса письменное обязательство подчиняться человеческому уголовному законодательству, автоматически войдут в силу санкции за убийство и лишение свободы, соответствующие аналогичным применительно к людям, то есть законодательно хозяева леса приравниваются к человеческим существам.
– А как же они-то бумагу напишут? Они ведь и говорят с трудом! – замечает Кир.
– Об этом Ирлик-хон обещал позаботиться, – довольно улыбается Азамат. – Он ко мне заходил в обед, представляешь? Мы это все обсудили, ну и выпили за успех предприятия немного… Потом просто разговорились. Он ведь любит логику, вот я ему и предложил проанализировать некоторые статьи муданжского законодательства применительно к разным ситуациям. Знаешь, он ведь очень умный. Схватывает на лету тонкости, которых люди после нескольких лет работы в теме не улавливают. В общем, у меня был чрезвычайно плодотворный день.
– Убедился, что Ирлик не только ко мне и ради меня приходит? – интересуюсь я.
– Да уж, пожалуй, – миролюбиво соглашается Азамат. – Похоже, ему просто поболтать охота. Мы так увлеклись мужским разговором, что про тебя даже не упоминали.
– А Старейшин напугать тоже он тебе помог? – интересуется Кир. – Как в тот раз?
– Нет, сегодня обошлись своими силами, – возражает Азамат. – Старейшина Ажгдийдимидин внезапно выступил за проект. Мне показалось, что он все еще неловко себя чувствовал после вчерашнего и поддержал меня в качестве извинения за то, как обошелся с моим другом.
– Это при том, что Алтоша сам хорош? – удивляюсь я. – Как-то непохоже на духовника так раскаиваться.
Азамат пожимает плечами.
– Он потом еще написал, что считает меня исключительно трезвомыслящим человеком, и что мое правление чрезвычайно полезно для планеты, и еще что-то в таком духе. Я даже не понял, к чему это было. Мы с Унгуцем потом парой слов перекинулись, он сказал, что Ажгдийдимидин последнее время какой-то странный. То ли увидел в будущем что, то ли дома неурядицы. Конечно, не мое дело, но хоть бы он с Унгуцем свои проблемы обсуждал, а то нести на себе такую ответственность одному – это должно быть ужасно…
Я сдерживаю при себе комментарий насчет того, что Ажгдийдимидин сам Азамату особо не посочувствовал, помнится. Может, у него совесть проснулась?

Интервью со мной попадает на главную страницу новостного сайта «Лясы и пяльцы» в первый день зимы, спустя пару минут после полуночи. Сайт этот довольно желтый, а помимо новостей привлекает посетителей советами из народной медицины и бесплатными выкройками и узорами для вышивания, которые сменяются каждую дюжину дней. Вот только кулинарных рецептов там не предлагают, это ж не женское дело…
– Лиза, глядите, – хихикает Кир, подсовывая мне планшет.
Киру интереснее всех было, что же про меня напишут. Я-то сама сразу поставила крест на своей репутации и надеялась только, что появление Ирлика под занавес встречи удержало странника от слишком уж явного извращения моих слов. Азамат тоже не очень беспокоился, потому что кто же в своем уме читает женский сайт, пусть даже там и интервью с Хотон-хон. А вот Кир рассудил, что любопытство сильнее достоинства, поэтому читать потянутся все, а вот признаваться в этом потом не захотят. Так что лучше уж проконтролировать, чтобы хоть знать, каких ожидать слухов в этом сезоне.
Я беру у Кира планшет и утыкаюсь взглядом в пронзительно-розовую страницу с боковыми панелями, составленными из снимков моих вещей. Сверху над текстом помещен маленький рисунок меня, сделанный Бэром для моей страницы. Что-то мне подсказывает, его разрешения никто не спросил.
– Ты серьезно предлагаешь мне читать всю эту муть про башмаки? – спрашиваю я, пролистывая списки брендов и адресов мастерских.
– Вот тут почитайте. – Кир выделяет пальцем абзац.
«Хотон-хон произвела на меня двойственное впечатление, – пишет странник. – Но скажу сначала пару слов о ее внешности, ибо многие портреты, как я убедился, обманчивы. Это женщина среднего роста и довольно необычных пропорций: представлениям о «тощих землянках» она соответствует только посередке, в талии, а в остальном вполне сойдет за обеспеченную горожанку. Что же касается лица, не стоит ожидать увидеть в ней героиню древней баллады с собольими бровями и белым, круглым, словно луна, лицом. Черты ее скорее отличаются опрятностью и умеренностью, чем собственно красотой. Это особенно заметно из-за чувственной подвижности ее лица, на котором выражения сменяют одно другое быстрее, чем она произносит фразу. Многие читатели, конечно, сейчас возмутятся, что сие недостойно столь высокопоставленной особы и что истинная женщина носит лицо как маску. Однако смею заметить, определенное ребяческое обаяние в Хотон-хон есть, и, возможно, именно благодаря этому она кажется намного моложе своих лет.
С удовольствием подтверждаю сведения о цвете ее волос: они не белые, а скорее того оттенка желтого, как высохшая на солнце сухая трава, и действительно свиты в плотные кольца. При осмотре интерьера я нашел пару волосков и тщательно их изучил. Они светлые до самой луковицы и сами собой скручиваются, даже если их намочить. Прежде чем духовники объявят на меня всепланетную охоту, оговорюсь, что после опытов волоски я сжег, заодно удостоверившись, что никакими темными умениями Хотон-хон не обладает.
Говорит первая леди тоже не под стать рангу: быстро и весьма прямолинейно. При этом ее манеру трудно отнести к какому-либо региону. Мне, уроженцу столицы, слышится в ее речи северная тягучесть, но вот мой коллега-южанин отмечает, что и столичная резкость в ней тоже есть. Как бы там ни было, речь Хотон-хон странна для слуха и изобилует всевозможными поэтическими оборотами, иногда не совсем уместными и даже не очень ясными. Смеется она громко, подолгу и часто при этом запрокидывает голову, что позволяет собеседнику любоваться ее довольно красивой шеей, не прикрытой высоким воротником.
Вообще, что касается одежды, вкусы Хотон-хон весьма, я бы даже сказал, чрезмерно непритязательны. Пожалуй, самое шокирующее в ее наряде – это малое количество слоев. Она надевает нижнюю рубаху почти на голое тело, а поверх нее сразу диль, причем иногда это укороченный, верхний диль! Я не обнаружил в ее гардеробе ни намека на подоплеки, рукава или нижние юбки. При такой умеренности удивительно, почему у Императорской четы только два сына, да и те близнецы. Впрочем, как известно тем, кто читает заметки на сайте самой Хотон-хон, она пользуется особым пластырем, позволяющим не задумываться о последствиях мужниных интересов. Этот пластырь, наклеенный почти под мышкой, она мне охотно показала, бесстыже закатав рукав.
Я знаю, что многие мои читатели открыли эту страницу с одной-единственной целью: выяснить наконец, устрица Хотон-хон или нет. Так вот, дорогие мои, не все так просто. Стоило мне заговорить на эту тему, Хотон-хон проявила себя как истинная леди, засмущавшись и предложив мне как мужчине обсудить сей вопрос с Ахмад-хоном, который, по ее словам, и является ключом к разгадке этой тайны. Так что в ближайшее время у нас на главной странице появится вторая часть описания быта Императорской семьи – от лица самого Ахмад-хона.
Обычно, приходя в дом к известным людям, я готов к тому, что мне откроются семейные тайны или темные секреты благороднейших из муданжцев. Однако я привык выискивать намеки и зацепки самостоятельно, изучая положение вещей и случайно оброненные фразы. С Хотон-хон же все случилось ровно наоборот. Она с удовольствием и даже, как мне показалось, с гордостью рассказала мне, как ей пришлось обустраивать дом, в то время как муж денно и нощно пропадал на работе, как она вынуждена пренебречь собственными интересами ради малолетнего князя, как она помогает старшему сыну в учебе и – клянусь своим писательским талантом! – завтракает с матерью мужа! Любая взятая наугад столичная жена продала бы любимые бусы, но скрыла, что ей приходится подвергаться таким унижениям. Однако Хотон-хон произвела на меня впечатление женщины, исключительно довольной жизнью.
Круг общения Хотон-хон тоже весьма неординарен. Чего стоит уже упомянутая мать Императора, много лет назад бросившая мужа и ныне живущая в одиночестве на северо-западном побережье океана, занимаясь там ловом рыбы и выделкой оленьих шкур. Мне удалось выяснить, что в молодости у нее было прозвище Скорпена – за особую сноровку при ловле этой разновидности рыб и за ядовитый язык (последнее подтверждаю на собственном опыте). Также среди подруг Хотон-хон обнаружились земная целительница, красотка с Восточных островов, гарнетская эмигрантка – жена наемника и рыночная торговка с глухим именем, правда, исключительно одаренная по части рукоделия. Фотографии см. ниже.
«Какая пошлость!» – воскликнули бы многие читательницы, если бы я на этом закончил перечисление. Однако столь разношерстный круг знакомств дополняет не кто иной, как Властелин Битвы и Владыка Подземного Царства Ирлик-Мангуст, собственной персоной заглянувший на огонек прямо во время интервью. Да-да, я имел прекрасную возможность лично удостовериться в правдивости рассказов о дружбе Ирлик-хона с Императорской семьей. Особо примечательным показался мне тот факт, что визит Ирлик-хона не вызвал какого-либо ажиотажа со стороны Хотон-хон и даже матери Императора. Было совершенно ясно, что бог зашел в гостиную по привычке, чтобы поговорить с Императором о каких-то государственных делах. Однако Императора там не случилось, и Хотон-хон, вместо того чтобы позвать мужа заступиться за нее перед лицом грозного бога, по-дружески предложила самому Мангусту зайти к Ахмад-хону в кабинет, обосновав это тем, что «муж будет рад повидаться». И что самое потрясающее, Ирлик-хон именно так и сделал! И вот что я вам скажу, дорогие читательницы: какая из вас не променяла бы пару подобающе высокопоставленных подруг на возможность между делом обсудить новое платье с богом?
Но перейдем теперь собственно к платьям…»
На этом я читать заканчиваю, потому что дальше следует нудный перечень моих предпочтений в одежде и интерьере.
– Ну я попала, – только и выдавливаю я.
– А по-моему, смешно! – щерится Кир.
– Смешно-то смешно, – сетую я, – только вот теперь меня на весь Муданг ославили, что я некрасивая, бесстыжая и ни разу не благородная дама.
– Да вы не понимаете. – Кир давится смехом, еле выговаривая слова. – Теперь ведь все эти тетки будут вынуждены  стать такими же!
Я начинаю подыскивать слова, чтобы выразить свой скепсис, когда в мой кабинет, где мы с Киром читали статью, врывается Азамат, размахивая незакрытым буком.
– Лиза, ты это видела?! Каков нахал!
– Интервью-то? Да вот, только что. Ты будешь ему морду бить?
– Морду – не морду, а что-нибудь прищемлю, – свирепствует Азамат, забыв даже ужаснуться моему предложению. – Нет, ну что за хам! Он даже не поинтересовался, хочу ли я давать ему интервью! Просто взял и анонсировал!
Я выпрямляюсь.
– Погоди, так ты из-за этого тут буянишь? Что он тебя не спросил?
– Ну да! – восклицает Азамат, в широком жесте едва не раздолбав бук о край смотрового стола. – Как он смеет обещать публике мое выступление, если только я решаю, когда и в какой форме обращаться к людям!
– А тебя не смущает, что он написал, будто у меня большая задница и унылая физиономия? – начинаю закипать я.
Азамат тормозит посреди комнаты и хмурится.
– Он такое написал?
Я молча отбираю у него бук и указываю на пассаж, где повествуется о моем внешнем виде.
– Рыбонька, так это же хорошо! – успокаивает меня Азамат. – То есть странник, конечно, хамло, и ты у меня самая прекрасная, и никакие героини баллад тебе на подкладку не годятся. Но ты подумай о тех женщинах, которые это читают сейчас по всей планете! Ведь для них это значит, что не нужно морить себя голодом, чтобы походить на «тощую землянку», да и былинной красавицей быть не обязательно! И о мужчинах тоже подумай. Если дамы сбавят количество слоев одежды да поменьше будут ругать мужей, может, у нас демографическая ситуация улучшится хоть чуть-чуть, а то последние два века рождаемость ведь очень низкая.
– О мужчинах ты сам подумай, – ворчу я, хотя точку зрения Азамата в принципе понимаю. – Раз такой заботливый, иди сам и поболтай с этим странником про то, как правильно с женщиной в постели обращаться. Вот тебе и прирост населения…
Азамат кривится и чешет в затылке. Кир давится хохотом, зажав рот кулаком, чтобы не привлекать внимание родителя – еще решит, что ребенку нечего делать при таком взрослом разговоре.
– Что-то в этом есть, – неохотно признает Азамат. – Я подумаю. Может, и правда черкану ему что-нибудь. Хоть ссылку на этот ваш с Гарнеткой проект дам… Боги, Лиза, кто бы мог подумать год назад, что вся планета будет интересоваться моей личной жизнью! Ладно, пойду пообщаюсь с автором сего опуса. – Он щелкает по крышке бука с такой силой, что она захлопывается.
Когда Азамат выходит, я вздыхаю с облегчением: по крайней мере, он не зациклился на том, что Ирлик все-таки сначала пришел ко мне, а уж потом к нему. Есть надежда, что приступ ревности хотя бы временно прошел. Но страннику своими руками бы бороду выдрала за то, что разболтал, если б только не была уверена, что он и об этом статью напишет, и гораздо более скандальную. Хорошо хоть побоялся Ирлика, не стал намекать на неподобающие связи. Хоть бы уже этот Ирлик со своей законной женой помирился, вот я бы вздохнула свободно!

Глава 8

Алтонгирел был зол. Он был зол, еще когда я несколько дней назад звала его благословить умирающего старичка из его опеки. А вчера он просто рвал и метал настолько буйно, что Эцаган вместе с Айшей закрылся на кухне и работал из дома, потому что проходить вблизи неистовствующего духовника было страшно даже ему. Сегодня, когда я шла на работу мимо их дома, видела, как Эцаган принимает коробки у курьера из посудной лавки. Видать, Алтоша и до кухни добрался…
А все потому, что Айшу никто не желает брать в ученицы. Нежелающие делятся на три категории: те, кто не верит в женщин-духовников, те, кому противны безродные, и те, кто и то и другое. Сама Айша настолько несчастна, что Эцаган приводит ее во дворец, когда хоть кто-то из нас свободен, чтобы она немного отвлеклась от своей безрадостной ситуации.
Вот и сегодня, когда мы с Киром приходим с работы, Эцаган с Айшей уже сидят в гостиной. Эцаган вообще нахально пользуется служебным положением и проникает в жилую часть дворца когда его душе угодно.
– Здрасте, Лиза! – радуется он. – Как успехи на работе?
– Ничего, путем. – Я плюхаюсь рядом на диван и укладываю ноги в кресло напротив. – Вот, дрессирую подрастающее поколение, – киваю на Кира, который устраивается в соседнем кресле. Вид у него немного сонный, но довольный, как и должно быть после насыщенного трудового дня.
– А я думал, вы на нем опыты ставите, – усмехается Эцаган. – Он вечно из Дома Целителей выходит сине-зеленый и только что с ног не валится.
– Ничего подобного! – возмущается Кир. – Меня даже не стошнило ни разу, а я уже столько всего перевидал!
– На ногах он не держится, только когда сам занимается, – оправдываюсь. – Я-то его берегу и подолгу не мучаю, если только не на выезде. А вот когда он дорывается до манекенов, может хоть сутки со скальпелем тренироваться. Весь в папу, такой же трудоголик.
Эцаган хохочет, а Кир с Айшей обмениваются странными невеселыми взглядами. Однако легкий на помине Азамат присоединяется к нам раньше, чем я успеваю поинтересоваться, что эти дети еще себе напридумывали.
Азамат, впрочем, тоже выглядит озабоченным.
– Ты сегодня рано, – замечаю я. – Старейшины решили сесть на диету и пить из тебя поменьше крови?
– Лиза, – укоризненно улыбается Азамат. – На самом деле, меня действительно отпустили пораньше, чтобы я с духовником пообщался, но… честно говоря, Старейшина Ажгдийдимидин последнее время выглядит так, как будто проклянет первого, кто с ним заговорит. Он даже на Советы не является. Не знаю уж, что и думать.
– А зачем тебе с ним общаться? – хмурюсь я. Если уж Старейшины предлагают, значит, что-то серьезное.
– Ну как. – Азамат усаживается через столик от меня и замолкает на некоторое время, листая меню на ужин. – Мне же сегодня сорок лет исполняется, надо пересматривать бормол.
– У тебя сегодня день рождения? – изумляюсь я, садясь вертикально и снимая ноги с кресла.
– Ну да, – отвлеченно подтверждает Азамат, углубляясь в изучение основных блюд. – Ты кальмаров хочешь или сурчатину?
Меня настолько врасплох застает дата, что я даже забываю ответить. Подумать только, я же до сих пор была абсолютно без понятия, когда у моего мужа день рождения! Конечно, я и собственный в этом году пропустила, он у меня в январе, то есть по муданжскому календарю выпал на начало осени, как раз когда мы с Киром шарахались и было вообще ни до чего. Но мужнин! И я ведь даже не спросила, когда он!
– Лиза, ау, ты чего? – окликает меня Азамат.
– А я даже никакого подарка не приготовила, – расстроенно сообщаю я, осознавая, что за ночь на коленке ничего не успею сварганить, а покупные тут не котируются.
– Какого еще подарка? – не понимает Азамат.
– Ну как, на день рождения…
– У вас на Земле принято в этот день подарки дарить? – первым соображает Эцаган.
Я уныло киваю.
– И гостей приглашают. А я ладно про свой-то забыла, но и про твой – даже не знала, когда он!
– Ну-ну, Лизунь, не расстраивайся, – успокаивает меня Азамат. – У нас-то такого обычая нет, вот ты и забыла. А гости у нас и так есть, можем еще кого-нибудь позвать, повара будут рады постараться. Хочешь, подруг своих пригласи.
– Да че моих-то подруг приглашать? Твой день рождения же! – пожимаю плечами. – Если ты хочешь, можем отпраздновать. Просто глупо получилось. Если б я знала, я бы приготовила что-нибудь особенное…
– Этому я всегда буду рад, совсем не обязательно приурочивать вкусный ужин к каким-то датам, – усмехается Азамат. – Давай перенесем на после Судного дня, хорошо? У тебя же там выходной?
Я киваю.
– Ну вот и отлично. Все равно пока бормол не пересмотрю, вроде и не считается.
– А что это значит, «пересмотреть бормол»? – спрашивает Кир.
Меня приятно удивляет, что я не одна тут не охвачена сакральным знанием.
– Тебе пока это не нужно делать, – с улыбкой говорит Азамат. – Вот исполнится тебе двенадцать, пойдешь на Совет тянуть бормол, которые о тебе говорят все самое важное. А потом каждый год на день рождения будешь их выбирать заново. То есть можно и старые оставить, но тебе дается шанс официально изменить свои отношения с миром. Я, правда, только один раз пересматривал бормол, в двадцать лет. Но вот теперь задумался, с прошлого года в моей жизни столько всего изменилось, надо бы с духовником посоветоваться, а он, мягко говоря, недоступен.
– Я бы предложил вам поговорить с Алтонгирелом, – протягивает Эцаган, – да только он не лучше. Вообще, когда два сильнейших духовника так себя ведут, это как-то настораживает. Не случилось бы какого катаклизма…
Айша внезапно резко мотает головой.
– Не случится, – переводит Кир.
– А ты знаешь, что происходит? – спрашиваю я у Айши.
Она кривится и делает неопределенный жест рукой.
– Частично догадывается, – снова поясняет Кир.
– Малышка, ну скажи, пожалуйста, с Алтонгирелом все будет хорошо? – взволнованно говорит Азамат.
Айша уверенно кивает, потом задумывается, грустнеет, потом принимается гримасничать и жестикулировать. Кир долго смотрит на ее пантомиму и наконец решается интерпретировать:
– В итоге да, хотя ему предстоит пережить что-то неприятное.
Айша подтверждающе кивает.
– Час от часу не легче, – вздыхает Эцаган. – Ну ладно, где там ваш ужин?
– Так мне никто не ответил, – усмехается Азамат. – Кальмары или сурчатина?
После того как ужин заказан, меня внезапно осеняет:
– Слушай, Азамат, так мне, получается, тоже надо бормол пересматривать? Или только весной?
– Тебе пока не надо, – заверяет он. – Женщинам раз в пять лет положено. Считается, что женщины степеннее и не так быстро меняют взгляды.
– М-дя, конечно, – кривлюсь я. Не то чтобы мне очень хотелось заново выдумывать, что обозначают эти смешные фигурки, хотя теперь, собрав уже приличную их коллекцию, я немного лучше понимаю, что они значат. Но и очередное напоминание о положении женщины в обществе меня тоже не радует.
– А я сегодня помогал искусственный глаз вставлять! – внезапно радостно заявляет Кир.
Азамат с Эцаганом сглатывают, но муж все-таки находит в себе силы восхититься.
– Ого! Это, наверное, очень сложно.
– Ну вообще операция сложная, конечно, – авторитетно соглашается Кир, – но я-то все как обычно делал, так что мне было легко. Но ты представляешь, искусственный глаз – это так клево! У него увеличение можно менять, как у бинокля или микроскопа, и фоткать можно прямо им, без камеры, и тут же в Сеть выкладывать! Даже новости читать и кино смотреть можно прямо в глазу!
– А, да, я про такое слышал, – улыбается Азамат, переводя тему на более застольную. – Есть такие линзы, которые вставляются в глаз и работают как компьютер. Но, как я понял, они пока довольно маломощные, потому что из человеческого тела и окружающей среды много энергии не вытянешь, а элемент питания в глазу девать некуда. Вроде был вариант с солнечными батареями, но, как я понимаю, смотреть на солнце вредно даже через такую линзу. Так что их приходится снимать и подзаряжать каждые три часа, а это не очень удобно.
– Ну вот, – подхватывает Кир, полный энтузиазма. – А тут целый глаз! В него и аккумулятор помещается, и еще там есть специальная клетчатая культура, которая для него энергию из крови берет!
– Клеточная, – поправляю я.
– Да-да, – не смущается Кир. – А потом этому мужику еще пришивали новое веко, выращенное в стеклянной мисочке…
– Кир, я боюсь, что не все тут разделяют наши восторги по поводу современных врачебных практик, – говорю я, наблюдая, как Эцаган зеленеет, а Азамат лихорадочно ищет слова, чтобы похвалить сына. – Особенно перед ужином.
Кир скисает.
– А что такого, я же про глаз, а не про задницу…
– Ты вообще молодец, – обретает голос Азамат. – Я смотрю, ты по-настоящему увлекся этой работой и делаешь успехи. Мне это очень приятно видеть.
– Да клево, – смущается Кир, – только когда Лиза одна оперирует. А остальные на всеобщем между собой говорят, я ничего не понимаю! Названия инструментов только знаю, подать могу, а так… Зато я в первой помощи упражняюсь на манекенах! Уже умею фиксировать переломы и откачивать утопленников!
Эцаган заходится кашлем.
Я уже давно поняла, что редкость профессии целителя на Муданге – следствие не просто тотальной брезгливости, но и несколько средневекового представления о приличиях. В частности, говорить за столом о травмах или смерти не от естественных причин – полный нонсенс, и даже самые матерые наемники, перевидавшие на своем веку жутких смертей, меняются в лице и переводят тему. Эцаган же, столичный балованый мальчик с довольно небольшим опытом наемничества (да еще и в команде у Азамата, который в принципе всегда избегал жертв), совсем не способен переварить такую информацию. Вот Кир с Айшей, которым в детстве никто не сообщил, что утопленники – это мерзко и недостойно обсуждения, совершенно спокойно переносят любые подобные разговоры.
– Так, может, нам с тобой позаниматься всеобщим? – находится Азамат, которому очень не хочется осаживать восхищенного ребенка.
– Было бы клево, – протягивает Кир. – Только у меня времени почти нет, я ведь весь день с Лизой на работе… И ты тоже занят.
– Ну, вечерком…
– Вечерком юный князь предпочитает шастать по заброшенным домам в компании малолетних преступников, – сообщает Эцаган, решив, видимо, отплатить за незастольную тему.
– Никакие они не преступники! – возмущается Кир. – Нормальные ребята.
– Ну да, только вот приворовывают и мошенничают понемногу, – иронично ухмыляется Эцаган.
– Неправда! – вступается Кир. – Просто на детей легче всего свалить, особенно если до них родакам дела нет!
Эцаган открывает рот возразить, но Азамат останавливает его, подняв руку.
– Кир, а ты не мог бы поподробнее рассказать, что это за компания, с которой ты гуляешь, и чем они тебе так дороги?
Ребенок кривится.
– Да обычные ребята, как в приюте были. Ну то есть безродных среди них нет, но это только так считается. Я хочу сказать, например, у некоторых отцы наемничают и дома не бывают по несколько лет, а мать умерла, или сбежала к родне, или еще что… Просто те, у кого дома все в порядке, они так задаются, что и не подойдешь. Мне-то побоку, что дразнят, если надоедает, я так задвинуть могу, что два года молчать будут, а вот других напрягает. Особенно девчонок, они-то ничего сделать не могут.
– Тебя дразнят? – хмурится Азамат. – Кто?
– Да кому не лень! – усмехается Кир. – Вот помнишь, я думал, может, мне в клуб пойти? Так я пошел, ну так, из интересу. А там все такие важные, они в столице родились, с детства на серебре кушают, что такое помидор, не знают. Я-то этим помидорам сам парники строил, а потом мы их и сушили, и солили, и… Короче, не о чем мне с такими говорить.
Азамат уставляется в пол таким взглядом, что я бы не удивилась, если бы ковер задымился.
Эцаган выглядит кисло. Вполне может оказаться, что Кир невзначай и по нему проехался.
– А эти твои приятели, конечно, святые, – цедит он.
– Ну не святые, – рассудительно произносит Кир, – и я не знаю, может, раньше кто из них чего и делал. Но теперь я у них главный, и никто ни-ни. Разве что подшутить над вредным соседом, не больше.
– А ты у них главный? – отвлекается от мрачных мыслей Азамат.
– Ну да, – как само собой разумеющееся, подтверждает Кир. – Я же их главаря скинул, так что теперь я.
– И куда этот главарь делся? – уточняет Эцаган. – Готовит месть?
– Пытался, – усмехается Кир. – Нашел каких-то лбов, думал мне темную устроить. Только он им не сказал, кто я такой. Я как представился, они бы-ыстро деру дали. А главарь этот бывший сейчас снова с нами, приполз, хвост поджав, и попросился обратно, одному-то не здорово.
– И ты его пустил? – интересуется Азамат.
– Пустил, а что с ним делать? – вздыхает Кир. – Он противный, конечно, все время скандалит и ноет, но хоть немного драться умеет, остальные-то так себе…
– А зачем вам драться? – спрашиваю я.
– Ну как зачем, – разводит руками Кир. – Мы ж не одни в городе! Вон эти, из клуба, думают, что они тут хозяева, типа это они пещеры на реке нашли, и больше никто не имеет права туда ходить. Или высоченный ничейный дом, который на горе стоит и с которого весь город видно, – это типа их место! Ну а потом начинают дразниться, девчонок наших щиплют, мелюзгу мутузят. Вот и приходится напомнить, кто в стае с хвостом!
– Да у вас там прямо войны, – говорю я. – Или мафиозные разборки.
Азамат некоторое время сидит в глубокой задумчивости.
Нам приносят ужин, и разговор временно затихает.
Наконец Азамат вытирает руки, откидывается на спинку кресла и оценивающе оглядывает Кира.
– Слушай, сынок, а твоих друзей устраивает, что ты над ними главный?
– Конефно! – отвечает Кир с набитым ртом. – Я фшегжа главный!
– Прожуй и поясни, пожалуйста, – усмехается Азамат.
Кир спешно проглатывает.
– Я говорю, я всегда главный. В приюте многие слушались меня лучше, чем Гхана. Он меня за это просто ненавидел, потому что иногда, пока я не скажу, его приказ никто не выполнял, а я не велел, пока он мне чего-нибудь не даст, мяса там, или денег, или еще чего. Ну, я и с остальными делился в таком раскладе.
– А я думал, тебя в приюте не любили… – удивляется Азамат.
– Мало ли что! – фыркает Кир. – Любишь не любишь, а кто кроме Кира тетерева из рогатки убить может? Хочешь мяса – будешь слушаться. Это сейчас они там расслабились, подзабыли, как себя вести.
– Да ты, я смотрю, умеешь себя подать среди сверстников, – замечает Азамат.
– Слушай, а что вы, собственно, делаете во всех этих пещерах и на крышах? – спрашиваю я.
– Разное. – Кир пожимает плечами. – Болтаем, играем.
Азамат ностальгически улыбается.
– Я себе представляю, да. А с башни, которая на горе, небось следите, кто по любовникам шастает?
Кир вытаращивает глаза размером с пиалы для супа.
– Ты откуда знаешь?!
Азамат хохочет.
– Так я тоже мальчишкой на эту башню лазал! Я, правда, постарше был и уже в школу ходил, но за соседями следить все равно было весело. А один раз случайно увидел, как отец… а, ладно, не важно.
– Один я как будто не в столице рос! – встревает Эцаган. – Я даже не знаю, про какую башню вы говорите…
Азамат с Киром наперебой принимаются объяснять, где находится сие архитектурное сооружение. Эцаган долго хмурится, потом наконец понимает.
– А, так это где месяц назад трех воров пристрелили?
– Ну да! – охотно поддакивает Кир.
Азамат бледнеет, да и я, скорее всего, выгляжу не лучше.
– И ты знал?! – спрашивает Азамат у сына.
– Да-а. – Кир хмурится. – А чего?
– Слушай, но это же опасное место! А если бы вы там были в тот момент?
– Ты же сам говоришь, что туда лазал в детстве, – отпирается Кир. – Мы всегда разведку посылаем вперед, прежде чем из леса выйти. Если бы там были какие-нибудь взрослые, мы бы не пошли…
– Ты еще скажи, что никогда не ходишь в разведку сам, – скептически замечает Азамат.
– Днем не хожу, – пожимает плечами Кир.
– А вы туда еще и ночью лазаете?! – ужасаюсь я. – В какую-то заброшенную башню?!
Кир поджимает губы и отворачивается, бубня что-то вроде «отлично, блин, кто меня за язык тянул?».
– Малыш, я понимаю, что это прозвучит лицемерно, – медленно начинает Азамат. – Но я бы все-таки попросил тебя найти более безопасное место для игр. Я бы предложил, чтобы ты приглашал своих друзей домой, но, боюсь, это будет сложновато, и Ирнчин не оценит. Но мы можем, например, купить дом, в котором вы сможете собираться и где вам ничто не будет угрожать, даже другие детские компании.
По кислой физиономии Кира за версту видно, что безопасное место его совершенно не устраивает, а уж если не будет повода подраться с клубными зазнайками, то можно считать, что жизнь проходит зря.
– А остальные ребята, твои друзья, они тоже в клуб не ходят? – спрашиваю я.
Кир мотает головой.
– А почему?
– Потому же. Клубные дети гнусные, вот и все. И потом, некоторым родители говорят, что они слишком тупые для клуба.
– Да ладно! – Эцаган хлопает себя по коленке. – Я все детство в клуб ходил, с трех лет до школы, ни дня не пропустил. Я тебе скажу, что нет никого тупее, чем богатые дети в клубе! Мне даже жалко было нашего учителя, иногда приходишь домой вечером и чувствуешь, что сегодня стал глупее, потому что эти идиоты заразные!
Азамат озадаченно поднимает брови.
– Правда? Я бы так не сказал, у меня все были вполне смышленые. Не знаю, может, Унгуц как-то отбирал, кого брать? Хотя вроде бы просто районный клуб был…
– А у вас Старейшина Унгуц вел? – удивляется Эцаган. – Я не знал, что он этим занимался. Я-то сам к Асундулу ходил.
– Да, он вел клуб, но давно. Потом бросил, потому что уже сил стало не хватать с детьми управляться, только школу ведет по-прежнему.
– Я так думаю, Унгуц просто лучше учил, чем Асундул, – замечаю я. – Потому у него и были все умные.
– Кстати, очень может быть, – соглашается Эцаган. – Жалко, что он бросил, хоть бы старших брал, кто поразумнее…
– У меня есть идея, – сообщаю я.
Азамат смотрит на меня, на Эцагана, на Кира и говорит:
– У меня тоже.
Кир смотрит на нас и морщится.
– Да ну, не люблю я этих старперов…
– Кир! – довольно резко окликает его Азамат. Ребенок аж вздрагивает. – Будь добр, прибереги свои выражения для кого-нибудь еще. Можешь про других Старейшин что угодно говорить, если не боишься огрести, но чтобы про Унгуца я не слышал ни единого оскорбления. Он мне как отец, и, что бы ты ни думал о Старейшинах вообще, Унгуц – человек высшей категории и заслуживает уважения любого из живущих. Да и среди покойников тоже.
Кир моргает, несколько шокированный таким выплеском эмоций.
– Так точно, отец! – по-армейски отвечает он. Потом, подумав, добавляет: – А он что, так круто дерется?
Азамат усмехается.
– Ты знаешь, я никогда не слышал, чтобы Старейшина Унгуц дрался. Ему все всегда проигрывали без драки.
– Ого, – тихо произносит Кир и задумывается.
– Так я не понял, что у вас за идея? – переспрашивает Эцаган.
– Ну, раз Кир так хорошо умеет строить свою команду, может, Унгуц возьмется их поучить? Это был бы клуб только для них, безо всяких случайных и неприятных соседей. Я-то уж знаю, что такое районный клуб, – фыркаю я.
– Как тебе такая идея, Кир? – спрашивает Азамат.
– Не знаю… А ты говорил, ты бы со мной позанимался всеобщим… – выпячивает губу ребенок.
– А я могу и в клуб к вам наведываться, – замечает Азамат, подмигивая. – Заодно пару боевых приемчиков показать…
– О, да это я тоже в ваш клуб хочу, – заявляет Эцаган.
– А и приходи, – улыбается Азамат. – Тебе тоже, я думаю, есть чем поделиться с ребятами.
Кир восхищенно переводит взгляд с одного на другого, а потом останавливает его на мне.
– А вы?
– Да я-то уж понятно, что буду там дневать и ночевать, пока вы все не выйдете оттуда подкованными в доврачебной помощи. Еще Айшу вон возьмите. А то духовные дела – это, конечно, да, но и писать-считать ведь тоже надо учиться.
Айша, до сих пор притворявшаяся мебелью, в твердой уверенности, что ее разговор не касается, встрепенается и розовеет.
– Правильно, – соглашается Азамат. – А потом Алэк подрастет, ему тоже в клуб надо будет хоть иногда ходить. Кстати, где он? Уже ночь на дворе, неужто Тирбиш все еще с ним гуляет?
– Не, они в переговорной, – объясняю я. – Алэк там играет с кузенами, Сашкиными детками. Девочке пять, мальчику три, ну вот и Алэк к ним в компанию.
– Это с моего новенького голографического трансмиттера? – переспрашивает Азамат. – Дети играют?
– Ну, Тирбиш присматривает, чтобы они настройки не сбивали. А чего, он же не испортится. Детям так веселее, чем просто смотреть друг на дружку в экран.
– Слушай, но… – Азамат разводит руками, – откуда у твоего брата такая штука? Их всего-то в мире по пальцам перечесть…
– Конечно, и самую первую поставили в переговорной головного офиса ЗС, где, как ты знаешь, и трудится мой брательник. У них там сейчас рабочий день, а детский сад при ЗС закрыт на карантин. Так что никто даже слова не скажет, что любящий отец приволок детей на работу, в конце концов, у нас любящие отцы скоро будут под защитой ЮНЕСКО, как уникальные памятники былой славы.
– У меня ни один сотрудник никогда в жизни бы такого себе не позволил! – кипятится Азамат. – И я вполне уверен, что это не Тирбиш придумал.
– Так ты и не на Земле работаешь, – усмехаюсь я. – Да ладно, чего тебе, для ребенка игрушки жалко?
– Теперь уж поздно жалеть, – вздыхает он. – У младенца что-то отбирать себе дороже. О-хо-хо, ладно уж, пусть играет.

От подарка на день рождения Азамат все-таки не уворачивается. В конце концов, какой самый лучший в мире подарок может сделать жена любящему мужу? Да и Азамату полезно морально подготовиться к грядущему интервью, а то и практического опыта поднабрать. Когда я говорила страннику, что у моего мужа силы хватит на троих, я ничуть не преувеличивала, и сегодня получила этому новое доказательство. Всласть попотев, мы уже начали засыпать, когда чистюля Азамат решил, что стоит поменять постельное белье. Поскольку оно хранится не у нас в шкафах, а в служебной части, был вызван дежурный горничный, а мы пошли полоскаться в душ. Душ нас так освежил, что вместо положенного ночного отдыха мы продолжили развлекаться, в результате чего через пару часов горничного пришлось вызывать заново. Надо отдать ему должное, он сохранил каменное выражение лица, меняя простыню второй раз за ночь, но я нутром чую, что к славе Азамата в ближайшее время добавятся кое-какие детали. Я, впрочем, не внакладе.

После ночных подвигов меня будит какой-то странный шкварчащий звук. В комнате темно, только между занавесками просачивается тускленький серый свет. Поворочавшись, понимаю, что Азамат еще тут, спит, а значит, сейчас совсем-совсем рано.
Звук повторяется. Он кажется мне нетерпеливым и обязующим совершить какие-то действия. Исходит вроде бы от окна. Тяжело вздохнув, я вылезаю из-под теплого одеяла, вдвигаю ноги в тапочки из овчины и заглядываю за занавеску.
Снаружи на карнизе сидит здоровенный яркий попугай. Завидев меня, он поднимает одну лапу и скребет ею оконную раму, издавая тот самый звук, который меня разбудил.
«Интересно, он лечиться или судиться?» – думает мой сонный мозг, пока не менее сонная рука открывает окно.
Попугай деликатно просовывает голову в щель и с легким попугайным акцентом сообщает:
– Соглашение подписано, увидимся на Доле. Ирлик-Мангуст.
– Че? – хрипло переспрашиваю я.
Попугай учтиво повторяет свое сообщение.
– А, – говорю я. – Поняла.
Птица кланяется, вылезает обратно на карниз и вспархивает в небо. Пронаблюдав за ее полетом, я закрываю окно.

Вот так и получается, что день рождения Азамата мы отправляемся праздновать на Дол, в мой, так сказать, выходной. Вообще-то я расчистила этот день для того, чтобы подготовиться к следующему выезду: выспаться, упаковать оборудование, освежить у Кира в памяти инструктаж… но день рождения интереснее.
На пороге дома нас поджидает Арон, который уже почти месяц безвылазно живет в моем доме и охотится в округе, заготовив и нам, и себе провиант на долгую муданжскую зиму. Точнее сказать, охотился он до первого числа, когда кончился сезон, и с тех пор только заготовками занимается, во всяком случае, Азамат надеется, что брат не стал использовать родственные привилегии, чтобы пострелять на несколько дней дольше.
Арон отчетливо пахнет валерьянкой и приготовил полдник, к которому выставляет на стол бутылку чего-то крепенького.
– О, вы с няней, – замечает он, расфокусированно глядя на Тирбиша. – Сейчас еще пиалу достану…
Тирбиш здоровается и уходит наверх положить мелкого в кровать, потому что он заснул по дороге, Кир помогает отнести наверх вещи.
Азамат откручивает крышку бутылки и принюхивается.
– Братец, что это ты посреди дня за алкоголь? Может, до вечера оставим?
– У вас тут поживешь – вообще сопьешься, – жалуется Арон в ответ. – Не знаю, как вы терпите. У самого Короула… Где не демон, там ящер какой-нибудь, души мертвых по ночам воют, страхотища!
– Ну про души мертвых это ты загнул, – сообщает Ирлик, входя в кухонное окно.
Арон визжит, как барышня, и шарахается прямо в Азамата. Тот невозмутимо приподнимает бутылку, чтобы не расплескать.
– Здравствуйте, Ирлик-хон, – кивает он. – Зачем вы так пугаете моего брата?
– А чего он напраслину возводит? – обиженно отвечает Ирлик. – С тех пор как я выбрался из заточения, все мертвые дома сидят, по планете не бродят. Уж свою работу я знаю!
На крик Арона из прихожей прибегают Кир с Тирбишем.
– Здрасте, Ирлик-хон! – радостно щерится Кир.
Тирбиш пытается врасти в стенку, но, поскольку он сам не бог, нормальная сила ему не позволяет.
Я достаю еще пиалу.
– Привет, садись к столу, ты как раз вовремя. Тирбиш, да ладно уже бояться, забыл, как пили вместе?
Тирбиш перестает бледнеть и принимается краснеть.
– Пили? – пищит Арон, дрожащей рукой нащупывая на разделочном столе бутылочку с мутным отваром – видимо, валерьянкой.
– А-а, это тот мальчик, – вспоминает Ирлик. – Тирбиш, да? Было дело… Ну давай садись, не обижай хозяев. Жаль, я не сообразил своего винца прихватить.
– Поэкономьте, а то на зиму не хватит, – улыбается Азамат, выдвигая стул и силком усаживая на него Арона, который все норовит утечь под плинтус.
– Наоборот, сейчас самый сезон, – возражает Ирлик. – У меня же сад на юге, там тепло-о… эх-х-х… – Он выдыхает небольшое облачко дыма.
– Чур, в доме не курить, – предостерегаю я, разливая суп.
– А мне казалось, вы на карте отмечали место на севере, – вспоминает Азамат, уталкивая Тирбиша за стол.
– На карте я отмечал вход, а сам сад в другом месте, – лукаво подмигивает Ирлик.
– Там туннель, что ли? Хитро, – одобряет Азамат.
– Ну а ты думал, – усмехается Ирлик.
От супа он отказывается, дескать, воды много. Вместо этого достает планшет, который мы ему дали поиграть, смотрит на него, нахмурившись, потом ворчит:
– Ну и где этот мелкий разгильдяй?
– Кто? – живо интересуется Кир из-за пиалы.
– Хос, кто ж еще. Обещал быть тут, когда вы прилетите.
– Так день на дворе, – замечаю я. – Он же спит днем.
– Спит – не спит, а обещание есть обещание. Не явится через час, пойду будить, – каверзно ухмыляется Ирлик.
И снова утыкается в планшет, тихо шипя и бормоча что-то себе под нос. Потом я слышу мелодичный звук напоминания в планировщике.
– О, точно! – встрепенается Ирлик. – У вас ведь есть какие-то адреса, телефоны? Я в этой штуке нашел только официальные, но еще не хватало мне с вашими советниками болтать.
Азамат тут же принимается диктовать наши контакты, заодно помогая Ирлику вписать их в правильное поле звонилки, а я соображаю, что в самом планшете никаких официальных телефонов быть не могло, а значит, Ирлик, очевидно, вышел в Сеть.
– А ты еще кому-нибудь звонил? – осторожно интересуюсь я.
– Да, я нашел доставку горячих рыбных блюд, но они сказали, что в Короул не поедут. Представляешь, какие хамы? А я уже размечтался, что можно из дому не выходить…
– Вы их прокляли? – с энтузиазмом спрашивает Кир.
Тирбиш давится супом.
– Да не-ет, так только, в жалобную книгу гадостей написал.
– У них на сайте? – уточняю я.
Ирлик пожимает плечами.
– Ну там, – кивает на планшет.
– И подписался? – продолжаю выпытывать я.
– Ты знаешь, не стал. Я до того влез там в один разговор и подписался, так они не поверили, что я – это я, засмеяли и посоветовали сменить имя, «пока богов не прогневил», представляешь? Вот я хохотал…
– Ну, Ирлик-хон, – мягко говорит Азамат. – Они же не знают, что это на самом деле вы. Да и согласитесь, трудно вообразить, что бог может зайти на форум…
– Почему трудно? – поднимает брови Ирлик. – Мне эта штука сама предложила. Я там искал в книжке слово, а она мне говорит, мол, в книжке не нашла, поискать в других местах? Ну и нашлось оно в том разговоре. Я, правда, сначала не понял, что это разговор, раза четыре прочитал с начала до конца, пока дошло.
– И что вы им сказали, если не секрет? – интересуется Азамат, который тоже, как и я, осознал масштаб бедствия.
– Да там один на другого ругался, знаешь, чтоб на него Этуть нагадил. Люди ведь думают, что бог Этуть летать умеет, потому что в птицу превращается. Так он же в нелетающую птицу! И на голову нагадить никак не может. Вот это и сказал. Но они мне вообще не поверили.
Мы с Азаматом переглядываемся.
– Понимаете, Ирлик-хон, – вкрадчиво начинает Азамат, – Сеть – это такое место, что там никак нельзя узнать наверняка, кто есть кто и правду ли он говорит. Кто угодно может подписаться вашим именем, и никто не будет знать, вы это на самом деле или нет.
– Как это? – хмурится Ирлик. – У них же лица есть! На лицо посмотришь – и сразу поймешь, кто это!
– Лицо можно любое поставить, – мрачно сообщаю я. – В том числе и твое, взять снимок и вставить.
Ирлик на несколько секунд смотрит на меня, приоткрыв рот, в полном замешательстве.
– Нет-нет-нет! – выдыхает он наконец. – Меня так не устраивает! Как это, любой идиот может прикинуться мной, и все будут думать, что это я говорю?!
– Вряд ли, – мягко успокаивает его Азамат. – Скорее всего, никто ему не будет верить. Но и вам тоже, потому что они решат, что это кто-то другой прикидывается вами.
– Так, – произносит Ирлик, немного расслабляясь. – Так. Ладно. Погоди, и что, тебе тоже никто не верит? Азамат, ты же Император! Как они могут тебе не верить?
– У меня есть официальный сайт, – терпеливо объясняет Азамат. – На него специальный секретарь выкладывает все мои публичные обращения. Все знают, что мои слова на этом сайте – правда.
– Я тоже хочу официальный сайт! – выпячивает губы Ирлик. – Как ты его сделал?
– Я его заказал у мастера, – просто отвечает Азамат.
– Давай адрес! – Ирлик снова вцепляется в планшет и принимается там шарить. – А, не, лучше телефон. По телефону они не так пугаются. Еще бы как-нибудь так заплатить ему потом, чтобы не таскаться по морозу…
Азамат набирает побольше воздуха и принимается рассказывать Ирлику про безналичный расчет. Мы с Киром и Тирбишем под этот аккомпанемент доедаем остывший суп и переходим к основному блюду. К счастью, в нем Ирлик принимает живое участие, поэтому Азамату удается немножко поесть. Однако чем больше Азамат рассказывает, тем больше Ирлик хочет знать, поэтому и после десерта лекция продолжается. Арон уходит чистить ружье (он пользуется старинной моделью, которую надо регулярно чистить!), мы с Тирбишем откочевываем развлекать Алэка, Кир забуряется ко мне в кабинет с иллюстрированным словарем медицинского оборудования.
Алэк поиграл, поел, погулял с мамой и снова задрых, а мужики все еще сидят на кухне и точат лясы. А ведь это должен был быть Азаматов день рождения. Ну ладно, сейчас доделаю ему подарок, там осталось-то брошку пришить, и пойду разгонять, а то что это за отдых!
В гостиной мои коты гоняют Алэкову погремушку. Я присаживаюсь на диван к лампочке, навострив иголку, и слышу с кухни обрывки разговора.
– …столько знаешь, неудивительно, что Лиза за тебя вышла. Мне бы такую память!
– Что вы, ее вообще за меня силком выдали.
– Расска-азывай! Да твоя баба кому угодно челюсть своротит за тебя. Чем-то ты ее заворожил, это точно.
Я понимаю, что они за шуршанием котов не заметили моего прихода. А Ирлик очень хорошо расчухал мою позицию по обсуждаемому вопросу.
Азамат молчит, и Ирлик допытывается:
– Ну расскажи, может, ты ухаживал как-то по-особому?
– Да нет, в общем, – не очень уверенно отвечает Азамат. И еще неувереннее продолжает: – Просто я ей нравлюсь. Трудно поверить, конечно, но…
Ирлик фыркает.
– Но ты боишься, что, если расскажешь мне, как дело было, я смогу применить ту же стратегию и уведу у тебя жену, – заключает он.
– Если хотя бы сотая доля историй о вас имеет под собой реальные основания, вы именно так и делаете, – со вздохом говорит Азамат.
Я затаиваю дыхание. Еще не хватало, чтобы они сейчас поссорились! Даже не знаю, что хуже – сидеть тут и притворяться, что меня нет, или ворваться в кухню и настучать обоим сковородкой.
– Азама-ат, – укоризненно растягивает Ирлик. – Ты же весьма подкован в книжном деле. Ты должен отличать правду от вымысла.
– Просветите меня.
– Все очень просто.
Судя по звукам, Ирлик встает и проходит в дальнюю часть кухни.
– Я обожаю уводить чужих жен, тут ты прав, – с достоинством произносит он. – Но подумай – только хорошо подумай! – зачем мне это нужно?
– Полагаю, что вам нравятся красивые женщины.
– Ну, мне, конечно, нравятся красивые люди, – соглашается Ирлик. – Но подумай глубже. Больше всего на свете, Азамат, мне нравится смеяться. Ты умный человек и знаешь, что люди – чрезвычайно смешные создания. Вы даже смешнее богов, хотя, казалось бы, куда уж. Вот, например, некий муж видит, как его жена разговаривает у калитки с каким-то красавцем. Что он делает?
– Встревает в разговор? – предполагает Азамат.
– Хорошо. А дальше?
– Собирает ребят объяснить тому красавцу, что дама несвободна?
– Это если он хоть немного соображает. Но скажу тебе по опыту: обычный муж в таком случае запирает жену в доме и ставит охрану под окна. И угадай, что тогда делает жена?
– Сбегает при первой же возможности?
– В точку! Понимаешь, как смешно? Я просто подошел спросить дорогу, а этот придурок сам довел свою жену до побега! Сам! – Ирлик заходится поистине демоническим хохотом. – Ой, сил нет, сколько раз я это проворачивал, и каждый раз отсмеяться не могу! Тебе, я вижу, не очень весело, но это так по-людски, я просто не могу устоять!
– Вы хотите сказать, что уводите жен, только чтобы посмеяться над их мужьями? – осмысливает Азамат.
– Так я даже не увожу, в том-то и дело! – потешается Ирлик. – Мне достаточно сделать даме комплимент, а ее муж уже мчится покупать амбарный замок!
– Но я ничего подобного не делаю, – замечает Азамат.
– Конечно, ты же умный человек. Тебя я дразнить не собирался. Лизу – да, было дело. Впервые встретил женщину, которая так о муже печется, любопытно было, как она себя поведет, если к ней поприставать. Прости, если обидел.
– Что вы, что вы, Ирлик-хон. Я просто поинтересовался…
– Азамат, скажи честно. – Ирлик снова перемещается ближе к дверному проему, и его становится лучше слышно. – Я тебя сильно раздражаю? Я не стану гневаться, просто хочу знать.
Азамат некоторое время молчит, и я начинаю холодеть. Я уже так привыкла к своему зоопарку иных жизненных форм, ну пожалуйста, дорогой, давай мы не будем выгонять на мороз эту милую зверушку?
– Не сочтите за наглость, – начинает мой муж, и я сникаю. – Я вас бесконечно уважаю, и мне невероятно интересно беседовать с вами, не говоря уж о том, что взаимный интерес с вашей стороны…
– Ну давай уже к делу! – перебивает Ирлик. – Это я все сам себе рассказать могу.
Азамат снова вздыхает и признается:
– Если бы вы могли мне поклясться, что не имеете никаких видов на Лизу, в моей душе не осталось бы и следа недовольства.
– Фха! Это и все, что тебе было нужно? Да пожалуйста, клянусь. Меня вообще не интересуют человеческие женщины, они мало живут и быстро стареют.
– Серьезно? – оторопело произносит Азамат.
– Совершенно. Только не говори никому. Ты же знаешь, как люди все криво понимают. Да и забаву мне испортишь. Но вот честно, я себе не представляю, как можно лечь в постель с женщиной, которая потеет и ходит в туалет. Это так мерзко…
Я не удерживаюсь и фыркаю, так что скрываться больше не имеет смысла. Выхожу в кухню, где встречаюсь взглядом со встревоженным Азаматом.
– Э, Лиза, ты давно там?..
– Я нитки взять зашла, а вы тут мне косточки перемываете, а? Ирлик, как не стыдно! Я же все слышала! Мерзко ему! А заливал-то, заливал!
– А я предупреждал, что я лживый бог, – отмазывается Ирлик, на всякий случай прячась за спиной Азамата.
– Смотри, доиграешься! – грожу, прикидывая к руке большой половник.
– Деретесь? – живо интересуется голова Кира, просунутая в дверь.
– Нет-нет! – громко объявляет Азамат, встав с кресла. – Никто не дерется! Лиза, ну положи половник, это, в конце концов, негостеприимно. Ты же землянка, прояви терпимость к чужим предпочтениям.
– Ладно уж, сегодня бить не буду, – снисхожу я, отправляя половник обратно в раковину, а сама скалюсь как идиотка. Ирлик – молодец. Не знаю уж, насколько правда то, что он тут сказал, но Азамат поверил, а значит, не придется разгонять инопланетный зверинец и, возможно, даже не придется тыщу пятьсот раз заверять Азамата, что он самый лучший. Потому что я уже подустала повторять очевидное.

Глава 9

– Так как, вы подписали свое соглашение? – интересуюсь я, несколько успокоившись и пристроившись Азамату под крылышко в большом кресле.
Ирлик, от греха подальше слинявший на табуретку в другом конце кухни, хлопает себя по лбу.
– Ах да, соглашение же! Азамат, что ж ты не напомнил!
– Да я как-то постеснялся, мало ли, вдруг не выгорело дело…
– Это чтобы у меня не выгорело?! – возмущается Ирлик. – Да я все дотла спалю, пока свое не получу! Ты в следующий раз напоминай, знаешь ведь, что я тварь беспамятная.
– У тебя напоминалка в планшете есть, – ворчу я. – И не рассказывай моему мужу, что ему делать. У него вообще день рождения, а ты без подарка пришел.
– Я начинаю понимать, – задумчиво говорит Ирлик, копаясь в собственных волосах, – почему ваш приятель духовник тебя боится. Ага, вот оно.
Он вытрясает из копны волос одну прядь, на которую намотан рулон бумаги.
– Вот тебе подарок. Азамат, лови, я к твоей жене не рискну подходить! – заявляет Ирлик и отправляет рулон в полет через кухню точно в поднятую руку Азамата.
– Лизонька, ну что ты, – воркует Азамат, разворачивая рулон, который оказывается вовсе даже кожаным. – Ирлик-хон мне сегодня сделал такой подарок, что о большем и просить не приходится. Ага-а-а, вот так, значит…
Он углубляется в чтение документа. Я заглядываю через край и вижу внизу вместо подписи отпечаток кошачьей лапы в две мои ладони.
– Это у кого же такой размер перчатки? – интересуется Кир, тоже сунувший нос в соглашение.
– У одного из старших котов, – усмехается Ирлик. – У них тоже, как у вас, правят старшие. И этот еще не самый крупный.
Азамат косится в его сторону и задумчиво кивает.
– Чем больше я узнаю, тем более разумным мне кажется это решение. Так что, Хос может заступать на работу?
– Если когда-нибудь объявится тут, то сможет, – цедит Ирлик, сверкая хищным зубом. – Только ему нужно благословение отца получить. Вы завтра на ту сторону Короула полетите, прихватите его с собой, пускай папаня ему по ушам надает за неторопливость.
– А откуда вы знаете, куда мы завтра полетим? Это же секрет! – выпаливает Кир.
Ирлик косится на него с усмешкой.
– Ну я все-таки бог, знаешь ли.
– Ой! – Кир прикусывает губу. – Извините. А вы с нами не полетите?
Бог чешет узорчатый подбородок.
– Не знаю… Вообще можно было бы в сад зайти, поднабрать на бочечку вина… Вас угостить опять же. Тем более у вас семейный праздник. Только я к вам в машину не влезу, там встретимся. И младшего своего не берите, взрослые коты терпеть не могут плача человеческих младенцев.
– Это что ж, на весь выезд его тут оставить? – хмурюсь я.
– Все равно он весь выезд с Тирбишем, – замечает Азамат. – Конечно, людям бы хотелось на него посмотреть, но могут и обойтись. Только таскать ребенка туда-сюда по холоду.
– Ой, кстати про холод! – вспоминаю. – Я же тебе подарок не подарила!
– Свитер? – осторожно спрашивает Азамат. У него их стараниями моей маман три полки в шкафу.
– Не, свитера теперь будут для Кира, не волнуйся. А у меня для тебя валяный диль! Под руководством твоей матушки валяла. Во!
Я забираю в гостиной и демонстрирую свое произведение. Диль получился пестрый и теплый, самое то для муданжской зимы. Ну и побрякушек я на него нашила для солидности.
– Это ты за три дня?.. Лиза, да ты вообще отдыхала?! – ахает Азамат.
– Какого мне еще отдыха надо кроме как тебя порадовать? – кокетничаю я, украдкой показывая язык Ирлику. И совсем необязательно признаваться, что на Земле для валяния полотна давным-давно изобрели специальную машинку, и вся моя заслуга состоит в красивом выкладывании волокон шерсти.
Хос радует нас своим присутствием к ужину, столкнувшись в дверях с Тирбишем.
– Ой, извините, – говорит вежливый Тирбиш, уступая дорогу.
Хос шарахается и прижимает уши.
Тирбиш с воплем отскакивает в сторону и сносит Ирлика вместе с табуреткой.
– Вот она, моя страшная месть!!! – провозглашаю я, пользуясь моментом.
– Батюшки… помогите… – слабым голосом стонет Тирбиш.
Ирлик так и остается на полу, потому что не может встать от громового хохота.
– Что смешного? – ворчит Хос. – На лапу мне наступили.
– А это чтоб не опаздывал, – скалится Кир.
Бедный Тирбиш, по-моему, сейчас заплачет. Азамат встает и выводит его в прихожую, парень прямо виснет у него на рукаве.
– Вы мне так няню до инфаркта доведете, – укоризненно сообщаю я.
– А сама-то! – стонет Ирлик. – Ой, не могу, а-ха-ха, как прыгает пацан!
Хос бочком по стеночке пробирается к подоконному дивану и залезает на него с ногами, опасливо оглядываясь и потягивая носом воздух.
– А девчонка где?
– В столице осталась, – отвечает Кир. – А тебе зачем?
– Тут ею пахнет, – пожимает плечами Хос.
Ирлик постепенно перестает хохотать, растягивается на полу во весь рост и вытирает глаза.
– Эй, молодняк, помогите встать! Ох, порадовали, давно я так не веселился…
Кир оказывается рядом в мгновение ока и за запястья поднимает Ирлика на ноги.
– Ишь сильный какой, – ухмыляется бог. – Ну ладно, звереныш явился наконец, полдела сделано. Где тебя носило, кошак бестолковый?
Хос морщится, как будто не хочет отвечать, но потом признается:
– Мать не хотела отпускать. Говорит, рано.
– Ну здравствуй! – Ирлик хлопает себя по бедру. – Уже все согласились, одну ее не спросили! Нет уж, завтра с папаней помурлыкаешь и собирай манатки.
– Чего собирать? – не понимает Хос, но тут же переключается на более важную информацию. – К отцу пойдем завтра? Это здорово! А надолго?
– У нас выезд пять дней, – говорю. – На пути туда тебя высадим, на обратном подберем.
– Мне еще надо будет тебя в работе опробовать, – добавляет Азамат, возвращаясь в кухню с успокоенным Тирбишем. – Вот, знакомься, это Тирбиш, наша няня. Тирбиш – Хос.
– З-здравствуйте, – нервно выдавливает Тирбиш.
Хос кивает, слегка прижав уши.
– Капитан, а мне ведь не нужно с вами на этот выезд лететь, да? – с надеждой спрашивает Тирбиш.
– На этот нет, – ухмыляется Азамат, – но вообще привыкай, Хос теперь к нам во дворец переедет.
Тирбиш сглатывает и переводит взгляд с Хоса на Ирлика и обратно. Ирлик игриво подмигивает.
После ужина наши сверхъестественные друзья расходятся по домам, а мы в тесном семейном кругу развлекаемся просмотром передачек на всеобщем с муданжскими субтитрами, после чего Азамат разворачивает перед Киром всеобщий алфавит и с видимым удовольствием принимается вспоминать мнемонические стишки на каждую букву. Очень довольный жизнью Кир притирается поближе к папе и с энтузиазмом повторяет рифмованную белиберду. Я, заслушавшись, откидываюсь на спинку и сладко потягиваюсь, запрокинув голову. Из этого положения мне неожиданно становится видно окно, а в нем чье-то лицо…
– Ой! – подскакиваю я. – Кто это?
– Где? – вскидывается Азамат.
– В окне!
Мы все разом бежим к окну, но там уже никого нет. Азамат выскакивает за дверь и обегает дом, но загадочного лица уже и след простыл.
– Следы сапог под окном есть, – сообщает он, заходя вместе с облаком морозного воздуха. – Кто-то там был… Я подумал, может, один из наших гостей решил вернуться, но они сапог не носят, да и зачем прятаться?
Ответов на эти вопросы мы не находим и возвращаемся к прерванным занятиям, на всякий случай тщательно заперев все двери и окна.

Сонный и помятый Хос является на рассвете, как договаривались. Мы, впрочем, не лучше. Он в трениках с начесом и унаследованной от нас кожаной куртке. Шпана шпаной, только ноги босые. Стоит по щиколотку в снегу, то и дело смешно дрыгая ногами, стряхивая липкую холодную снежную кашу.
– Ты, я смотрю, к снегу непривычный, – замечает Азамат, который с утра, как всегда, бодр и весел.
– Зимняя шерсть еще не выросла. А обувь – неудобно.
Включив часть соображалки, я залезаю в доработанный Киром ларь и прихватываю с собой шерстяной пряжи и крючок потолще. Вот и занятие на полет.
– Ты хорошо знаешь местность? – спрашивает Азамат Хоса.
Тот пожимает плечами:
– Никогда там не был.
Мы притормаживаем.
– А ты найдешь нужное место вообще?
– У отца большой лес, – говорит Хос. – Позову, придет.
– А где Ирлик? – интересуюсь я. – Он же знает, куда нам лететь. У него там сад рядом.
Азамат оглядывается, пожимает плечами и на всякий случай берет большую карту, на которой отмечен вход в Ирликов сад.
Наконец мы грузимся и взлетаем. Кир отрубается сразу, положив голову мне на колени. Хос на своем переднем сиденье первое время смотрит в окно, потом начинает клевать носом.
– Не твое время? – усмехается Азамат.
– Не. – Хозяин леса мотает головой и трясет ухом. – Обычно на рассвете спать ложусь.
– Ну и ложись, – говорю. – Там сиденье откидывается.
– Я так, – отмахивается Хос и превращается прямо не вставая. Сворачивается на сиденье клубочком, совсем как Электрон в ларе, только хвост свисает. Мне кажется, он мохнатее, чем обычно. Может, потому что тепло оделся.
– В следующий раз предупреждай, – ворчит Азамат, выкручивая руль. – Я чуть управление не потерял, не привык, знаешь ли, что у меня пассажир внезапно в барса превращается.
Хос фыркает и поворачивает голову подбородком вверх, и кабина наполняется дробным мурчанием. Впрочем, минут через десять он засыпает и затихает, только иногда лапами дрыгает во сне. Я принимаюсь вязать ему тапочки с дырками для пальцев. На человеческие ноги, конечно.
Примерно на полпути у меня нечеловечески надрывно звонит мобильник, перебудив весь салон. Насколько я помню, у него вообще нет такого уровня громкости. Выпутав злосчастную машинку из-под шубы и диля, я вижу на экране аватарку Ирлика и включаю громкую связь.
– Алло, Ирлик, это ты? – на всякий случай уточняю я.
– О, Лиза, привет! – раздается на том конце жизнерадостный голос бога. – А как сделать, чтобы тебя было видно?
– Ща… – Я включаю видеорежим, и на экране появляется Ирлик в обличье Змеелова. – Видишь меня?
– Ага! – весело откликается он. – Классная штука! Как из сказки…
– Э-мм, Ирлик, ты просто так забавляешься или сказать чего хотел?
Он на секунду хмурится, потом хлопает себя по лбу.
– Сказать! Слушай, я сегодня с вами в лес не выберусь. У меня тут дела… Когда у вас там выезд заканчивается? Через пять дней? Вот тогда и зайдем в сад, а сейчас я не могу.
– У тебя со вчерашней ночи какие-то дела образовались? – приподнимаю бровь. – Что-то стряслось?
– Да не, они и были, я просто забыл, – очаровательно улыбается Мангуст. – Ну ладно, я побежал, до связи!
И кладет трубку.
– До связи, – хмыкает Азамат. – Он так быстро подхватывает сетевые выражения, что скоро будет нам слать сообщения из одних аббревиатур.
– Мне было бы очень интересно узнать, что у него за срочные дела, – мрачно комментирую я. – Онлайн-магазины, видеосвязь… Надеюсь, сегодня утром никакой пассажирский звездолет не летит на Землю?
Азамат одаривает меня понимающим взглядом через плечо и, подключив свой телефон к лобовому стеклу, быстро находит расписание.
– Нет, – облегченно говорит он. – Сегодня вообще никаких вылетов нет. И я очень надеюсь, что он бы хотя бы нас предупредил…
– М-да, – киваю я. – Ну хорошо хоть карту взяли, есть шанс, что не потеряемся. Хос, а ты почуешь, если мы над лесом твоего отца пролетать будем?
– Если окно открыть, – пожимает плечами Хос, с перепугу превратившийся обратно. – Ой, забыл сказать. Там, на Доле, ходит мужик. Приехал недавно. Вы осторожно.
– Что за мужик? – хмурится Азамат. – К нам кто-то в окно заглядывал вчера.
– Высокий, – говорит Хос, подумав. – Опасный. С ружьем. Близко не подхожу. Про окна не знаю.
Азамат задумчиво кивает.
– Ясно, спасибо, что сказал. Попробуем сами выяснить, что это тут за новопоселенец.
Довязав тапочки, я усилием воли прекращаю рефлексию по поводу неизвестного бродяги, присоединяюсь к мальчишкам и дрыхну до самого прибытия, когда Азамат осторожно будит Хоса.
– Вот гляди. – Он тычет пальцем в окно и приоткрывает низ полога на пару миллиметров, чтобы запахи проникали. – По карте Ирлик-хонов сад прямо по курсу. Где-то здесь, да?
Сонный кошак утыкается носом в лобовое стекло и пару раз моргает. Потом поворачивается вправо. Мокрый нос оставляет на стекле пятно. Хос некоторое время изучает ландшафт, потом мотает головой, мол, направо поверни. Азамат поворачивает и немного снижается. Я выглядываю за борт. Под нами плотный еловый лес, припорошенный снегом.
– Так? – спрашивает Азамат.
– Мрры-мррря, – говорит Хос и вытягивает голову вперед.
– Ты не мог бы превратиться? – слегка раздражается Азамат. – И проснуться? А то я немного чувствую себя идиотом, спрашивая дорогу у сонного кота.
Хос фыркает, но превращается.
– Говорю, поглубже в лес надо. К горам он редко подходит. Там свои хозяева.
– Тогда ищи поляну, потому что между елок мы не втиснемся, – отвечает Азамат, направляя унгуц к востоку.
– Хос, на, примерь, – протягиваю ему ажурные тапочки. – Там можно пальцы в дырки просунуть.
Хозяин леса задумчиво вертит мое произведение, пытаясь разобраться, каким боком это натягивать на ногу. Наконец ему это удается. Он продевает когтистые пальцы ног между ниток и задумчиво ими шевелит.
– Спасибо. Тепло. Попробую так ходить.
Кир просыпается, протирает глаза и кутается в свою вышитую дубленку. На месте отца Хоса я бы не стала разговаривать с нашими мрачными сонными рожами.
– Поляна, – говорит Хос.
Когда мы садимся, подняв небольшое облачко снега и утонув по нижний край купола, Хос потягивается и принимается командовать.
– Вы сидите здесь. Я превращусь. Пойду искать. Не вылезайте. Понятно?
– Понятно, – кивает Азамат. – Нам тоже не хотелось бы, чтобы он встретил нас раньше, чем тебя.
Хос мрачно кивает, превращается и выпрыгивает в снег через приоткрытый Азаматом фрагмент купола.
– Ну вот, – ворчит Кир. – А я думал, погуляем.
– Потом, может, и погуляем, – задумчиво говорит Азамат. – А пока могу разве что предложить позавтракать.
Хос не уходит далеко, только до ближайших деревьев. Запрыгивает на одно из них, залезает повыше и оттуда издает пронзительно-тонкий вопль. До сих пор я думала, что купол унгуца звуконепроницаем. Хорошо, что он был закрыт, а то мы бы тут все оглохли.
– Душевно орет, – оценивает Азамат. – Как бы твоих котов не научил…
– М-да. Кстати, ты успеваешь рассмотреть, как он превращается? – спрашиваю. – Я вижу только, что все чернеет, ну и он на четыре лапы становится.
– Он как-то скручивается весь к животу, – говорит Азамат. – Действительно очень быстро. И все, что на нем надето, сначала разделяется на волоски, а потом встает вертикально, получается шерсть.
– Интересно, когда он окончательно полиняет на зиму, он сможет в человеческой форме раздеваться? – задумчиво спрашивает Кир.
Мы все некоторое время предаемся метафизическим размышлениям, когда лес вокруг содрогается от удаленного громового рева. Снег осыпается с веток на землю. Хос тоже куда-то девается с дерева.
– Все еще хочешь гулять? – спрашивает Азамат у Кира, когда рев стихает.
– Обойдусь, пожалуй, – сглатывает Кир.
Азамат открывает перегородку к багажному отсеку, и я извлекаю оттуда завтрак. Некоторое время мы сосредоточенно жуем. Когда хруст за ушами стихает, наступает зловещая тишина. Сидим, нервно оглядываемся и ждем, что сейчас из-за любого куста выпрыгнет саблезубый тигр.
– Ну ладно, не все так страшно. – Азамат пересаживается на переднем сиденье в более расслабленную позу. – Я видел взрослого демона, он не крупнее меня.
– Ты его в человеческом облике видел? – спрашиваю.
– Да… – начинает Азамат, но, поняв подтекст моего вопроса, замолкает. Мысль о саблезубом тигре не исчезает.
– Вообще, Хос почти взрослый, – замечает Кир.
– Не хочу тебя разочаровывать, – медленно говорит Азамат, – но вот барсы, например, заканчивают расти далеко не сразу после того, как взрослеют. Да и ты к двенадцати годам расти не перестанешь. Странно было бы, если бы у хозяев леса все было иначе.
Мы сидим и боимся еще некоторое время, потом Азамату надоедает, и он принимается рассматривать карту и отмечать на ней наше местоположение. И то верно, лучше всех предупредить, чтобы сюда не совались. Карту, правда, приходится разложить поверх спинок сидений и нас с Киром, она ведь и в самом деле большая.
– Так мы сейчас в Ирликов сад не пойдем? – тоскливо спрашивает Кир.
– Без него как-то не комильфо, – пожимаю плечами. – А где вход в сад, Азамат? В ту сторону?
– Вон, где скальные выступы, – показывает муж. – Ничего, Кир, не расстраивайся, после выезда наведаемся.
Мы старательно всматриваемся в темную скалу на фоне снежного поля, малость позабыв, зачем приехали.
В стекло стучат. Мы все дружно оборачиваемся с широко раскрытыми глазами. Снаружи стоит Хос в человеческом обличье, а рядом с ним небольшой коренастый мужичок среднего возраста, в широкой длинной шубе из незнакомого мне меха. Азамат открывает купол и спрыгивает в снег.
– Здравствуйте, – начинает он растерянно. – Я Азамат Байч-Харах…
– Да-да, – перебивает его мужичок. – Я вижу. А это твои жена и сын. Я Хавис. Мой котенок столько про твое семейство рассказал, что верится с трудом. Ты, я так понимаю, тот самый людской вожак, вокруг которого весной было много шума?
Голос у Хависа довольно высокий, но такой же сиплый, как у Хоса. Лицо его мне плохо видно под меховым капюшоном.
– Да, это я, – неловко подтверждает Азамат. – Собственно, будь я чином пониже, я бы не стал ничего вашему сыну предлагать, но, понимаете, меня все слушаются, и Хосу не причинят вреда. Наоборот, я думаю, – Азамат постепенно начинает говорить увереннее, – что если ваш представитель окажется в Императорской Канцелярии, то и отношение к вашему народу в целом изменится к лучшему. Это не говоря уже о санкциях…
– Ясно, ясно, – снова перебивает его Хавис. – Мангуст нам все равно выбора не дал, уж очень ты ему нравишься, и затея твоя тоже.
– Вот как?.. – поднимает брови Азамат. – Я польщен, конечно, но, надеюсь, вы на меня не в обиде…
– Нас ваши людские дела как раньше не касались, так и теперь касаться не будут, – тараторит Хавис. – Хос сам для себя выбор сделал. По-моему, глупый, но дело его, уже взрослый почти. – С этими словами Хавис подталкивает Хоса в бок, тот шутливо возмущенно муркает. – Ты, Байч-Харах, только должен понимать, что, если сейчас забираешь Хоса жить с людьми, обратной дороги ему нет. Лес его не примет, и другие коты за равного считать не станут.
Азамат серьезно кивает.
– Хос, а тебя это не смущает? – интересуюсь я. – У тебя ведь, наверное, друзья есть?
Демоненок мотает головой.
– Не знаю я никаких других котов. Жил как-то без них, и ничего.
– Я это не к тому, – продолжает Хавис. – Я к тому веду, что, если ты, Байч-Харах, слово свое не сдержишь или работник такой тебе разнадобится, Хосу есть будет нечего. И я тогда с тобой буду говорить так, как говорю с охотниками, которые моих котят стреляют. – За неимением твердой земли Хавис стучит кулаком по коленке.
– Вам не придется меня линчевать, – спокойно и уверенно говорит Азамат. – Я понимаю, как рискует Хос, выбирая жизнь с людьми. И я считаю его выбор очень важным, не только потому, что мне нужен такой работник. Мне нужно менять людей и их отношение к миру. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ваш сын никогда не разочаровался в своем выборе.
– Красиво говоришь, – замечает Хавис. – Ладно уж, забирай. Он у меня не первый и не последний, но я за своими котятами слежу. Двоих у меня подстрелили. Кабы не было тут твоей кошки, рассказал бы я тебе, что я сделал с теми охотниками.
Насколько я могу судить в тени капюшона, лицо Хависа не меняет выражения в соответствии со словами. Видимо, хозяева леса в принципе не злоупотребляют мимикой.
– Я вас очень хорошо понимаю, – прочувствованно отвечает Азамат, беря Кира за руку.
– Если кто чего Хосу сделает, я их сама выпотрошу, – вклиниваюсь я. – У меня большой опыт.
– Ишь хищная, – усмехается Хавис. – Не в пример моей тихоне. Она-то небось и не показалась ни разу.
Мы все мотаем головами.
– Я так поняла, она с маленькой дочкой сидит. Куда ж к чужим людям…
– С дочкой? – удивляется Хавис и переводит взгляд на Хоса.
Тот начинает что-то мурлыкать, но Хавис его одергивает:
– По-человечески говори, раз с людьми жить собрался!
– Я сказал, ты ее еще не видел, она в конце лета родилась.
Хавис задумчиво кивает, переминается с ноги на ногу и окидывает взглядом заснеженный лес.
– Ладно, – с усилием произносит он. – Будущим летом погляжу.
– Мы можем вас отвезти, – предлагает Азамат.
– Нет уж, – морщится Хавис. – Еще не хватало мне в ваших машинах ездить. Лучше присмотрите там, чтобы никто чужой близко не подходил.
Азамат охотно кивает, а я резко вспоминаю неизвестного с ружьем. Хос, видимо, тоже, судя по встревоженному жесту ушами, но Хавис не замечает. Ох, надеюсь, Арон с Тирбишем там справятся. Мы им строго наказали никого не впускать и вообще на улицу носа не высовывать. Но сердце у меня не на месте…
Муж, однако, не подает виду, хотя, скорее всего, тоже подумал про того типа, но не хочет беспокоить Хависа. Вместо этого он принимается объяснять про выезд и про работу, которую собирается предложить Хосу.
– Так это что же, – хмыкает Хавис, – пока вы ездите, мне его срочно учить надо, чтобы с твоим заданием справился?
– Да он и так все умеет, – улыбается Азамат. – Но я не обижусь, если вы с ним еще мудростью поделитесь. Посудите сами, чем лучше он сможет оценивать лес, тем меньше вреда мы, люди, нанесем вашему дому…
Хавис отмахивается:
– Речи для людей оставь. Котенка я так и так два лета еще учить буду, где бы он ни жил. Такое у меня правило. Ладно уж, шерстинка моя, – он ерошит Хосу волосы, – погоняю тебя тут, а то еще, не ровен час, сморозишь глупость, меня застыдишь.
– Я не морожу глупостей, – обижается Хос.
Кир хихикает.
– Мальчишка у тебя хороший, – замечает Хавис Азамату. – И чую, что не один. Семью, значит, кормишь, и на игры время есть. Может, ты и правда так хорош, как говорят. Ну давай, лети свою стаю воспитывать, нам с котенком есть о чем поболтать.
– Спасибо вам… Ой, чуть не забыл, – спохватывается Азамат. – Мы вообще-то вам гостинцев привезли, сурков там, лебедятины…
Хавис отмахивается:
– Скормите бедным. У меня лес большой, охотник я ловкий, подачек не надо. Сурки эти ваши – что съел, что не ел.
Ну вот, протаскали зазря столько мяса… Азамат тоже заметно огорчается.
– Конечно, – задумчиво произносит Хавис, – если бы у вас какао было…
Мы переглядываемся. Какао, кажется, нету.
– Только кофе, – говорю.
– А! – кривится Хавис. – Небось жидкий? Не то! Вот какао – ягоды или хотя бы зерна, вот это вещь!
– Никогда бы не подумала, что вам может нравиться какао… – моргаю я.
– Бодрит, – щурясь от приятных воспоминаний, поясняет Хавис.
– У меня есть шоколадка, – замечает Кир. – Это ведь тоже какао?
– Да, только с сахаром, – отвечает Азамат.
Хавис морщится.
– Ну ладно, уговорили. Не люблю сладкое, но раз другого нету…
Кир извлекает из кармана куртки довольно здоровую плитку шоколада неизвестной мне марки. Это явно не из тех, что закупали для дворцовой кухни. Наверное, купил где-то в городе, пока с приятелями гулял.
Наконец мы раскланиваемся с суровым северным хозяином леса и его не столь суровым отпрыском и отбываем на рабочее место.

Выезд на этот раз получается почти рутинным. За пол-артуна до места к нам в хвост подстраивается второй унгуц с техниками. Пока мы раскланиваемся с местными Старейшинами и прочими заметными людьми, Азаматовы ребята расставляют привезенные с собой шатры, подключают портативные энергетические блоки, и к тому моменту, когда официальные речи окончены, я могу сразу приступать к работе, уже даже пациенты согнаны в кружок у костра, а мой рабочий шатер прогрелся до обитаемой температуры.
Кир проявляет себя очень хорошо. С прошлого выезда он, конечно, натренировался оказывать первую помощь и выполнять всякие вспомогательные действия, когда я оперирую, но, мне кажется, он еще и как-то повзрослел и пообвыкся. Действует спокойно и уверенно, выкладывается по полной, но не чрезмерно, меньше устает, находит слова, чтобы занять пациента, пока мы ждем результатов какого-нибудь анализа. В общем, я все больше убеждаюсь, что правильно сделала, приставив его к этой работе.
Некоторое разнообразие в спокойное течение выезда вносит последний день, когда Азамат, хитро подмигнув местным, улетает на часок, а возвращается с Хосом. Дело к вечеру, Хос бодрый и выспавшийся, да и шерсти на нем за эти дни явно прибавилось, на холоде-то. При виде большого количества людей он поднимает всю эту шерсть дыбом, вжимается спиной в Азамата и вытаращивает блюдцеобразные глаза.
Местные Старейшины делают примерно то же самое, насколько позволяет анатомия.
– Знакомьтесь, – доброжелательно говорит Азамат. Судя по огонькам в глазах, он с трудом сдерживает смех. – Это Императорский лесовед. Прошу относиться к нему с соответствующим уважением.
– Но… он же… того… – дрожащим голосом произносит один из старичков.
– Хозяин леса, да, – довольно подсказывает Азамат. – Так кто же может быть лучшим лесоведом, чем хозяин леса? И не забывайте, пожалуйста, о решении, принятом Советом Старейшин касательно уголовной ответственности за вред, нанесенный нашим лесным соседям.
Старейшины нервно переглядываются и перешептываются. Хос бешено вращает ушами, стараясь уловить все, что они скажут. Мы с Киром на сегодня уже закончили прием, так что подходим поближе, создать Хосу моральную поддержку.
– Ты не переживай, – подбадривает его Азамат. – Мы тут только на одну ночь, на пробу. Завтра обратно полетим. Ты, главное, от меня не отходи, и все будет хорошо. – Он оглядывается вокруг и кивает двоим из технического унгуца: – Ребят, приступайте.
Те напряженно сглатывают и расходятся по разные стороны от нас, оглядываясь по сторонам и нервно косясь на Хоса.
– Это кто? – шепчет Кир.
– Телохранители, – поясняет Азамат. – Я в случае с Хосом на удачу полагаться не хочу. Слышишь, Хос? Вот эти люди тебя защищают, их не бойся.
– Они сами меня боятся, – сипит Хос, по-прежнему прилипший к Азамату.
– Есть немного, – усмехается Азамат. – Когда приедем в столицу, я тебе подберу парней поспокойнее. Но и эти неплохи, дело свое знают. Ты, главное, помни, что, если они достают оружие, это не угроза для тебя.
Хос молчит и принюхивается.
– Так вы что же, завтра еще лес ведать пойдете? – спрашивает пузатый мужик, который взял на себя наше питание. – Я думал, вы завтра с утра уже уедете. Не поймите плохо, но мне слугам-то что заказывать?
– Все верно, – подтверждает Азамат. – Мы завтра утром уедем, а лес ведать пойдем прямо сейчас. Наш лесовед гораздо успешнее в темное время суток.
По толпе пробегает шепоток.
– Ночью в лес?!
– Ну с демоном-то можно, наверное…
– Мы далеко не пойдем, – заверяет их Азамат. – Речь ведь шла о новой лесопилке на окраине города. Вот и посмотрим, как это лучше организовать. Ну, кто смелый с нами?
Смелых набирается пять человек, хотя по виду смелыми их назвать язык не поворачивается. Держатся кучкой в десяти шагах от нас, не сводят взглядов с Хоса.
Хос и сам малоадекватен. Дрожит, таращится по сторонам, тяжело дышит. Азамат легонько пихает его, мол, пошли уже, так он взвивается на полметра. Муж кладет ему руку на плечо, Кир на другое, я почесываю за ухом. После этого хозяина леса все-таки удается сдвинуть с места и довести до края города, где среди сосен намечена веревками территория под разработку. Темно уже, как ночью, но снег в сочетании с луной создают некоторую подсветку. Азамат показывает Хосу фонарь, но тот только фыркает.
Оказавшись в лесу, Хос немного отходит и принимается петлять между деревьями, принюхиваясь и прислушиваясь. Телохранители пытаются за ним следовать, но там, где Хос спокойно проходит по насту своими большими мягкими лапами, мужики в сапогах проваливаются по колено, создавая много шума. Хос утробно рыкает, и телохранители быстренько возвращаются к кромке леса.
– Мы так не можем, Ахмад-хон! – жалуется один.
– В лесу его нечего стеречь, – отстраненно произносит Азамат, всматриваясь в чащу, где бродит Хос. – Там ему некого бояться. Вот в городе – да.
– Ничего, если я превращусь? – гнусаво кричит Хос из-за сугроба. – Мне так будет удобнее!
– Давай! – разрешает Азамат.
– О боги, он еще и разговаривает! – в ужасе стонет один из «смелых».
– Естественно, – авторитетно подтверждает Кир. – Мы б не стали немого нанимать.
– И крестиком вышивать умеет, – тихо замечаю я, так что слышит меня только Азамат и удивленно поднимает брови. Я отмахиваюсь.
Хос меж тем, судя по скребущему звуку, вскарабкивается на дерево и продолжает движение с ветки на ветку, быстро уносясь вдаль.
– Да он так сбежит, – замечает еще один местный.
– Нет, ему это ни зачем не нужно, – мотаю головой. – И в вашем лесу он ничего не забыл.
До нас доносится птичий щебет – это зимней-то ночью.
– Он там чего, поохотиться решил? – хмыкает Кир.
Щебет сменяется на совиное уханье.
– Я думаю, он разговаривает с птицами, – замечает Азамат.
Мы успеваем как следует промерзнуть, притоптать снег, сплясать вприсядку и согреться к тому моменту, как Хос наконец возвращается. Он появляется почти на самой макушке высоченного дерева чуть в глубине, отталкивается и планирует по дуге, расправив кожистые складки на боках, и приземляется точнехонько в центр вытоптанного круга. Наши спутники валятся в снег спиной вперед и отползают на пару метров, пока Хос отряхивается и превращается обратно.
– Ну как? – интересуюсь я, поправляя на нем задравшуюся куртку.
– На этом куске что хотите можно, – отвечает Хос, немного запыхавшись. – Вообще никто не живет. Даже птицы не залетают. Но для людей может быть опасно.
– Почему? – хмурится Азамат.
– Для всех опасно, – пожимает плечами Хос. – Птицы глупые, плохо объясняют. Я так понял, кого-то тут убили в прошлом году. В смысле, человека.
– Ого! – Азамат сдвигает брови. – Ну-ка, господа хорошие, вспоминайте, у вас тут городок маленький, обо всех смертях знаете. Кто это мог быть?
Местные вылезают из сугробов и растерянно переглядываются.
– Не знаем, Ахмад-хон. У нас в прошлом году никого не убивали. У одного мужика мать умерла от болезни, так не в лесу, а дома. Ее по всем правилам проводили.
– Слушай, Хос, – интересуюсь я, – а почему зверье не живет там, где человека убили?
– Если просто человека – это все равно, живут. А тут такого… как это называется… Ну как девчонка та, которая молчит.
– Духовника? – удивляюсь я.
– Знающего? – переспрашивает Азамат.
– Вроде того, – кивает Хос.
– Так духовника или знающего? – с ухмылкой уточняет Кир. – Большая разница, знаешь ли.
– Поди птицам объясни эту разницу, – фыркает Хос. – Мне показали место, где она лежит. Я там порылся, но все мерзлое, запаха нет.
– Она? – замечает Азамат.
– Да, сказали, самка, да еще опасная.
– Ну тогда точно не духовник, – басит самый крупный мужик.
– Да это, должно быть, знающая из леса, говорили ведь, что за рекой живет какая-то! – вспоминает другой.
– Точно, – соглашается первый. – Говорили же, что она старуху Сойку до смерти-то и довела. Вот ведь!
– Понятно, – заключает Азамат. – Но на том месте, где лежит знающий, нельзя никакого производства строить. Молодец, Хос, что разузнал, а то было бы тут… До весны вы ее не найдете, так что надо другое место для лесопилки присматривать. Прогуляемся подальше?
– Я, пожалуй, домой пойду, греться, – заявляю я. – Надеюсь, вы справитесь. Кудряшу позвоню, надо же убийство расследовать.
– Знающей-то? – кривится крупный мужик. – Да кому она нужна?
Я строю рожу и предоставляю Азамату отвечать на этот вопрос.

Домой в данном случае – это на постоялый двор, который в день нашего приезда выскребли до такой степени, что даже слой дерева с пола и стен срезали. Первую ночь пришлось проветривать, потому что ароматные моющие средства в смеси с инсектицидами – это тот еще запашок. Но сейчас там довольно приятно, внизу в гостиной сидят малочисленные, но очень довольные чистотой гости, добродушно таращатся на меня сквозь пивные кружки. Я не иду наверх, потому что там вечером так натоплено, что сауна не нужна.
Эцаган случаем интересуется вяло. Знающих он, как и все муданжцы, не любит и тратить ресурсы на то, чтобы найти убийцу, не очень хочет. Однако все же за дело берется, потому что от Алтонгирела знает, что погибший насильственной смертью знающий и после смерти будет чинить беды, если не разобраться. Да и тело найти надо, не оставлять же опасное место. Чем именно опасно такое место, Эцаган объяснить затрудняется, но об этом он тоже от Алтоши слышал, а значит, это не просто поверье.
Наш разговор по буку неожиданно прерывает Тирбиш, позвонив мне на телефон. У него внезапно заболела мать, ее забрали в Дом Целителей, а отец в отъезде вместе со старшими братьями, и с мелюзгой совершенно некому сидеть. Проникшись ситуацией, я, конечно, отпускаю Тирбиша домой, даже вызываю ему казенный унгуц. И только потом осознаю, что Алэк, таким образом, остается с одним Ароном, если не считать неизвестного с ружьем.
Я звоню Арону и полчаса компостирую ему мозги по поводу безопасности и ухода за ребенком, заставляю составить список всех окон, дверей, балконов и канализационных труб, через которые можно хотя бы теоретически проникнуть в дом. Требую, чтобы он прошелся с планшетом и показал мне по видео, как он все запирает. Когда заканчиваю, аж пот по лицу течет, так напряглась. Ну ладно, ночь должны пережить, а завтра уже и мы вернемся.
Азамат с Киром и Хосом приходят глубокой ночью, ледяные и голоднющие, но вполне довольные. Хос настороженно обнюхивает помещение и косится на других постояльцев, но уже не так нервничает, как вначале.
– Азамат, твой брат ведь может нормально присмотреть за Алэком, да? – жалобно спрашиваю я.
– Конечно, – без тени сомнения отвечает муж, снимая с моих плеч гору-другую. – А почему такой вопрос?
Я объясняю про Тирбиша.
– Вот как… – понимающе кивает Азамат. – Ну ничего, мы завтра пораньше вылетим, быстренько в сад зайдем, с Хависом раскланяемся, и домой.
– Ой, еще же в сад! – вспоминаю я, морщась. – А там же Ирлик будет! Это навсегда! Может, ну его?
– Договорились вроде бы, – пожимает плечами Азамат. – Подводить бога – нехорошо. Попробуй ему позвонить, что ли…
Я пробую, но Ирлик не принимает вызов. То ли не научился еще, то ли не дома. И что у него за дела такие срочные возникли? Надеюсь, нас он не собирается в них втягивать.
– Не переживай, – успокаивает меня муж. – Арон прекрасно справится, у него своих детей двое. Все будет хорошо с нашим мальчиком.
Я киваю, но на душе у меня как-то не очень радужно.

Глава 10

Утро не откладывается в моей памяти, потому что когда Азамат говорит «пораньше», это значит, что поспать вообще не удастся. Я утешаю себя тем, что до дома по-любому высплюсь, если только не накручу себя на бигуди из-за Алэка. Но вообще большой плюс выездов – это что спишь на них как убитый.
Мы приземляемся на ту же полянку, и Хавис уже поджидает нас неподалеку. Стоит неподвижно, скрестив руки, и с интересом наблюдает, как мы садимся, поднимая облака рассыпчатого снега.
Хос выскакивает первым и принимается мурлыкать и сипеть, обильно шевеля ушами. Видимо, повествует о вчерашних успехах.
– Ну хоть что-то в голове осталось, – резюмирует Хавис и переводит взгляд на нас. – Вам от меня еще чего-то надо?
– Никак нет, – весело рапортует Азамат. – Мы хотели тут по соседству зайти в Ирлик-хонов сад. Вы, кстати, не знаете точно, где вход? У нас только пометка на карте есть…
– Мангустов сад?! – шепотом изумляется Хавис, прижав уши так, что капюшон у него на голове оседает. – Откуда вы-то о нем знаете?
– Он мне проиграл питейное соревнование, – сонно сообщаю я.
– Вы его вообще видели вживую, а не во сне? – не верит Хавис.
– Видели… – начинает Азамат, но Хос его перебивает:
– Даже я его видел! Два раза! Он меня за ухом почесал!
Хавис на секунду отворачивается, потом качает головой.
– Да, неудивительно, что ты к этим людям прилип, если им сам Мангуст такую честь оказывает.
– Он здесь-то не появлялся сегодня? – интересуюсь я. – Мы договаривались встретиться…
– Уж я бы заметил, если б он тут был, – ворчит Хавис. – Я-то его много раз видал, а его пойди не узнай. Только вот не знаю, как вы в сад собрались попадать. Там стража такая, оса не пролетит.
– Ну, вообще, он мне разрешил, сказал, в любое время могу пользоваться, только фруктов брать немного.
Хавис принимается ковыряться в зубах.
– Ну пошли, – говорит наконец. – Провожу до входа, а дальше как хотите. Туда. – Он кивает в сторону гор.
Мы делаем несколько шагов по снегу, но он мне до середины бедра, так что быстро не получается.
– А далеко? – спрашиваю, размахивая руками для равновесия.
– С такой скоростью – до ночи будете идти, – критикует Хавис. – Ох, люди беспомощные… Сейчас протопчу.
Он отходит подальше, причем плывет по снегу, как будто мгновенно протапливает себе дорогу, а оказавшись метрах в десяти от нас, превращается. Нет, мы, конечно, ожидали, что взрослый демон в кошачьем обличье должен быть большим. Но этот в холке выше Азамата…
– Круто, – резюмирует Кир.
– Не могу не согласиться, – откликается Азамат.
Гигантский барс фыркает и направляется в лес, разметая исполинским хвостом тот снег, который не примял лапами. Мы идем следом по дороге – машина проехать может.
– Я говорил, – хихикает Хос, – отец большой.
– Да, но у него… обманчивая человеческая внешность, – замечает Азамат.
– Это он стал маленьким, чтобы вас не пугать, – объясняет Хос. – Взрослые могут менять размер.
– У Ирлика тот же скилл, – вспоминаю. – Вот оно и родство…
Чем ближе мы подходим к горам, тем больше вокруг мелькает живности, хотя лес редеет. То несколько воронов над головой перекличку устроят, то зайцы из-под ног выстреливают, то рыжий хвост между елок мелькнет… Азамат периодически сверяет наше перемещение с картой и компасом – идем мы не прямо, а какими-то звериными тропами. Впрочем, чему я удивляюсь?
Когда последние елки расступаются перед нами, мы оказываемся лицом к лицу с монолитной скалой, которая тянется в обе стороны, слегка закругляясь по краям.
– Как видите, вход закрыт, – насмешливо фыркает Хавис.
– А что, – хмурится Азамат, – он тут должен быть? Тут же ни дверцы, ни трещинки.
– В том-то и дело, – поясняет хозяин леса. – Если бы хранители решили вас пустить, была бы и дверь, и коврик у порога. Я видел пару раз, как сам Мангуст входил или его слуги. Тут ворота резные открываются, не то что дверь. Не знаю, конечно, может, нам с Хосом отойти, нас-то никто не приглашал…
Он приподнимает брови, намекая, что и мы, скорее всего, приврали на этот счет. Кир зыркает на него с укоризной.
Я задумчиво оглядываю неприязненную лысую стену.
– Скажи «друг» и войди, – вспоминается из книжки. Но эльфийская магия тут явно не работает, и никакая волшебная дверь из камня не проступает.
Азамат вздыхает.
– Боюсь, что все-таки придется дождаться самого Ирлик-хона и уточнить.
– Ну ага, он придет к ночи, в отместку за то, что Хос в тот день проспал, – ворчу я, отбирая у мужа карту. – Нет уж, или ищем вход, или летим домой, никаких ожиданий. Ты хоть помнишь, что именно он про этот вход говорил?
Азамат призадумывается.
– Что тут только вход, а сам сад в другом месте… Что-то про гору еще…
На карте обведен кружочком участок скалы, а от него в сторону леса отходит черточка. По идее, она кончается как раз там, где мы стоим. Как же он сказал? Вход у горы? В горе? За горой? Под горой!
– Войти можно под горой! – выдаю я. – Давайте у подножия поищем.
Мои мальчики сразу оживляются и топают по снегу вплотную к скале. Там чуть помельче, чем в лесу, видимо, на открытом месте ветром сдувает. Кир идет направо, Азамат налево, внимательно рассматривая поверхность. Я стою на месте и жалею, что я не хамелеон. Внезапно Кир с воплем ухает куда-то вниз. Мы кидаемся на помощь, но он выныривает с торжествующим видом.
– Нашел! Тут нора под гору! – И снова скрывается в снегу.
Азамат спрыгивает следом.
– Вы с нами? – спрашиваю хозяев леса, но те мотают головой.
– Мы тут подождем.
Пожимаю плечами и спускаюсь в каменный колодец, присыпанный снегом, где меня уже ловит Азамат. Кир подсвечивает телефоном узкий прямоугольный проход вглубь горы. Телефон у ребенка какой-то навороченный, тонкий, мне казалось, Азамат ему что-то более небьющееся покупал. Конечно, мог и сам прибарахлиться, но штучка выглядит несколько дороже Кировой месячной зарплаты, половину которой он на моих глазах потратил.
– Откуда у тебя такой коммуникатор? – тоже удивляется Азамат.
– Подарили, – пожимает плечами Кир, делая осторожный шаг в темноту.
– Кто?
– Да мало ли кто может князю телефон подарить! – взвивается Кир. – Пошли уже, интересно ведь!
Мы переглядываемся, доставая собственные гаджеты с подсветкой. Ребенок явно что-то скрывает, но это действительно может подождать.
Лаз оказывается довольно коротким, метров пятнадцать, наверное. В конце у него толстенная деревянная дверь, которую Азамат легко открывает, как только понимает, в какую сторону. Ну, зная моего мужа, подозреваю, что он и в обратную так же легко открыл бы.
Из-за двери веет духотой и ослепляет внезапно ярким светом. Мы протискиваемся в узкий проем и обалдело останавливаемся. Вокруг – лето. Синее небо, зелень, цветы, знойный ветерок, шмели жужжат…
– А, вот и вы! – слышится радостный голос Ирлика.
Оглянувшись, мы замечаем его, привалившегося к скале справа от нас. И то сказать, удивительно, что мы не увидели его сразу, потому что он не просто в божественном обличье, но и метра четыре ростом. Видимо, при нагреве расширяется.
– Здравствуйте, Ирлик-хон! – приветствует Азамат, стаскивая шубу. Мы следуем его примеру. – А мы думали, вы с нами снаружи встретитесь.
– Да ну, там холодно, – отмахивается Ирлик. – И мне было любопытно, сможете вы сами вход найти или нет. Ладно, пойдемте уже скорее за урожаем, у меня теперь времени совсем нет.
– Чем же ты таким занят? – интересуюсь я. – И можно мы тут теплую одежду оставим? А то таскать туда-сюда…
– Оставляйте, и бегом, по дороге расскажу, – нетерпеливо притопывает ногой Ирлик. От его топаний земля немного вздрагивает, а шмели теряют цветочки, на которых сидели.
Мы разоблачаемся и разуваемся и в темпе разминочной пробежки следуем за Ирликом по цветущему лугу. Никакой тропы под ногами нет, только ползучие луговые травы. Вокруг холмисто, но на горы совсем не похоже.
– А где сад-то? – спрашиваю я. – Драконьи яйца ведь на деревьях растут, правда?
– Впереди, – ценно отвечает Ирлик. – Мы еще пару туннелей проскочим, прежде чем там оказаться.
– Надеюсь, они только пространственные? – нервничаю я. – А то нам задерживаться никак нельзя, ребенок дома один!
– Они даже немного ускоряют время, – успокаивает Ирлик. – На пару минут. Не бойся, Лиза, я теперь это все просчитывать умею, я так прокачался!
– Э-э… ты про игры? – уточняю я. Ирлик действительно очень  быстро овладевает жаргоном.
– И про игры тоже! Короче… помнишь, ты мне дала эти штуки, где загадки в пещерах решать надо?
– Конечно, помню!
– Ну да, ты-то не страдаешь… Так вот, я тут узнал, что их можно делать самостоятельно!
– Загадки?
– Игры! – Ирлик радостно скалится через плечо, не сбавляя шага. А шаги у него соответствуют размерам.
– А, ну конечно можно, только нужно уметь, – отвечаю я довольно бессмысленно, переваривая услышанное. Ирлик, делающий компьютерные игры? А дальше что? Ирлик, завоевывающий мир и населяющий его симпатичными кошколюдьми?
– Так я нашел учебники, – продолжает рассказывать Ирлик в то время, как мы проносимся мимо мерцающего лазурью озера. – И написал игру. Не потрясающе гениальную, конечно, но… просто гениальную. И победил в конкурсе новичков в этом деле.
– Мои поздравления! – включается Азамат. – Вы потрясающе быстро осваиваете все новое!
– Да не то чтобы, но спасибо, – ухмыляется Ирлик. – Ага, мы почти на месте.
Я прибавляю шагу и чуть не врезаюсь в дерево, которого секунду назад тут и в помине не было.
– Пришли, – сообщает Азамат, поднимая голову.
Вокруг нас теперь действительно сад из тонких изящных деревьев с продолговатыми, явно тропическими листьями.
– Ну вот. – Ирлик делает широкий жест. – Угощайтесь.
Нижние ветки деревьев заканчиваются чуть выше моей головы. Теперь мне становится ясно, почему Ирлик сегодня такой высокий: с этого роста он спокойно дотягивается до большей части фруктов.
– Ну что ж, Кир, полезай на дерево, – предлагает Азамат. – Ты самый легкий. Я тебе дам пакет, в который собирать, а мы внизу принимать будем.
Кир запрокидывает голову, прикидывая, как лучше лезть на ближайшее дерево. Я подхожу к нижним веткам. Фрукты на них круглые, с листочками сверху, и разных цветов.
– А какие спелые? – спрашиваю.
Ирлик молча срывает и подает мне черный блестящий плод в твердой кожуре. Пока я его верчу и рассматриваю, Азамат срывает с низкой ветки такой же и вынимает из него хвостик, легко, как из малины. Я следую его примеру.
– И что дальше?
– Его как-то вскрывают… Я их вживую один раз видел только.
Ирлик глядит на нас с любопытством и усмешкой и помогать явно не собирается.
Азамат некоторое время вдумчиво ковыряет спелое яйцо, в итоге попытка «вскрыть» мангустово яблоко увенчивается мощной струей зеленого сока Азамату в грудь. Хорошо, что рубашка на нем не парадная, и вообще фабричная, но теперь эти потеки зеленой крови в чем-то довершают его образ демонического правителя. Среднестатистические подданные при виде такого в обморок бы попадали.
Ирлик покатывается со смеху.
– М-да, не так, – резюмирует Азамат, оглядывая нанесенный ущерб.
– Может, ножом попробовать? – предлагает Кир, одновременно доставая из кармана понтовый складной нож, инкрустированный перламутром.
– Сынок, – мягко произносит Азамат, – а откуда у тебя такой нож?
Кир вздрагивает, как будто его поймали с поличным.
– Подарок, – буркает он.
– И кто же тебе такие подарки дарит? – тем же вкрадчивым тоном интересуется Азамат, пока Кир весьма успешно разделывает сорванный с дерева фрукт.
Внутри толстой кожуры у мангустова яблока оказывается что-то вроде зеленой головки чеснока, только очень мягкое и сочное. Кир выковыривает один зубчик кончиком ножа и отправляет в рот, делая вид, что не услышал вопроса.
– Я надеюсь, – тихо говорит Азамат, пока Ирлик все еще хохочет и не слушает, – это никак не связано с твоей столичной компанией?
Кир прожигает его взглядом.
– Я тебе уже говорил, что они не воры. И я не вор. Я никогда ничего не крал.
– Я знаю, – уверенно говорит Азамат. – Меня просто немного смущает, что ты отказываешься сказать, кто тебе дарит вещи.
Ирлик меж тем перестает смеяться и начинает прислушиваться, так что я резко перевожу тему, не хватало еще перед ним ссориться.
– Так ты сказал, что победил в конкурсе, – напоминаю. – И что было дальше?
– Ах да! – оживляется Ирлик, срывая яйцо и ловко разрезая кожуру когтем. – А дальше было награждение. Я про него заранее знал, но забыл, понимаешь ты. А оно было как раз в тот же день, что вы двинулись на севера. Вот и пришлось вас отменить.
Мои расчеты оправдываются: заговорив о своих достижениях, он тут же забывает про услышанный обрывок разговора. Кир, воспользовавшись тем, что от него все отвлеклись, наконец-то лезет на дерево.
– Подарили мне приз, – продолжает Ирлик. – Огромный-огромный планшет, целую стену у меня в тронном зале занимает. Так что ваш я могу вернуть. Я еще там, где награждали, купил себе телефон и такую штуковину… опять забыл название… в общем, типа очки и наушники вместе, и можно прямо в них глазами управлять, а пальцами в экран не тыкать.
– Энцефалолинзы? – ахает Азамат. – А они уже поступили в продажу?
– Видимо, да, – пожимает плечами Ирлик, отправляя в рот очередной фрукт. – У них там они были на витрине, мне рассказали, что это. Я говорю, купить можно? Они на меня так посмотрели странно, назвали цену. Я купил.
– Я себе представляю, – вздыхает Азамат. – Мне-то копить придется, наверное.
– А что это за штука? Типа тех линз, про которые ты говорил? Компьютер в глазу?
– Нет, это как очки, только они могут считывать мысленные образы прямо с нейронов через глаз. Я очень хочу их для заметок и поправок к документам всяким, а то часто на набор и форматирование больше времени уходит, чем на саму мысль.
– Да, это с ними можно! – подхватывает Ирлик. – А еще можно картинки прямо из головы вставлять. Для меня это самое важное, рисую-то я отвратно, у нас Умукх всякими художествами занимается, а я-то не силен… Так тут представил себе картинку – и вот она на экране. Другие разработчики обзавидовались, конечно…
Азамат принимает у Кира полный пакет и дает ему второй.
– А ты сказал им, кто ты такой? – продолжаю я расспрашивать Ирлика, ковыряя мангустово яблоко.
– Не, Змееловом назвался. Когда людей много, с ними трудно общаться в истинном обличье. Пугаются, не слушают… По одному еще ничего. Но я и на форуме у них Змееловом зовусь. Да, я же главного-то не сказал! Я сначала пришел на форум этих разработчиков, стал им вопросы задавать. Ох, они меня и опускали… Я ж совсем был нуб, вообще ничего не знал. Они уж и смеялись надо мной, и ругались… Ну, я-то не обидчивый, потом, когда разобрался чуток, зашел, почитал свои вопросы, сам укатался. Но не в том суть. Был там один добрый человек, надавал мне ссылок на учебники, всякие полезности, в общем, помог. И на награждении я его встретил. Оказалось, он давно уже хочет на Муданге создать фирму нормальную, чтобы делать всякие навороченные игры, но у него нет первичного капитала. И вот когда меня награждали, попросили выйти на сцену, сказать пару слов. Ну и я сказал, так и так, меня вот все дерьмом поливали, а нашелся один добрый человек. Я добрые дела не забываю, мне их нечасто делают, вот и хочу поблагодарить, вложу миллион мингей в его дело. Лиза, это надо было видеть их лица! – восклицает Ирлик, потрясая руками и начиная смеяться. – Как они на меня смотрели, святые источники, я там чуть со сцены не рухнул от хохота!
– Могу себе представить, – ухмыляюсь я. – Вот это облажались мужики.
– Не говори! – покатывается Ирлик.
– Так вы теперь инвестор? – улыбается Азамат, подавая Киру новый пакет.
– Да, такое слово слышал, – кивает Ирлик. – Но кроме того, я же и сам хочу игры делать, тем более с этими очками – вообще легкотня. Вот мы и договорились, что я пока буду писать все, что в голову придет, а мужик тот – просматривать и помогать советом. Потому и времени у меня в обрез, надо ведь регулярно ему посылать, так что я сижу работаю целыми днями. Хотел завтра первую отправить, простую совсем, но красивую… – Ирлик мечтательно жмурится. – Потом, когда доделаю, вам покажу.
– Давай, – улыбаюсь я. – Нам интересно. И ту, с которой конкурс выиграл, тоже.
– Да-да, обязательно, – заверяет Ирлик. – Ой, так я про время! Вы же тоже торопитесь. Давайте этот мешок донабивайте, и пойдем, я не жадный, но у меня столько идей, если быстро не запишу – забуду!
– О'кей, щас побежим! – улыбаюсь я, срывая еще пару драконьих яиц. Люблю увлеченных людей, а уж увлеченных богов тем более. У Ирлика как-то даже черты изменились, стали одухотвореннее. И то сказать, после двухсот лет скуки найти себе такое потрясающее занятие!
Завязав мешки, мы мчимся к выходу в два раза быстрее, чем бежали туда. Азамат тащит все яйца на себе, то и дело перехватывая неудобные скользкие пакеты. Вокруг нас снова знойный луг, полный гудящих насекомых и духмяных цветов. А вот и скала с дверью. Мы спешно одеваемся и, пригнувшись (даже я), собираемся нырнуть в деревянную дверку.
– Вот еще, – останавливает нас Ирлик. – Я туда не полезу. Сейчас ворота откроются.
И правда, как по команде, в скале проступает ажурный узор, и через пару секунд вся скала на несколько метров в обе стороны превращается в створки кованых ворот, которые открываются прямо в снежный лес. По ту сторону так внезапно холодно, что очень хочется втянуться назад. Сразу и пар изо рта, и кожа на лице как будто на сборочку стягивается.
Проморгавшись и привыкнув к зимнему свету, мы оглядываемся… И видим там не двух, а примерно двадцать двух хозяев леса.
– О! – замечает Ирлик, выступая вперед и протапливая вокруг себя небольшую проталину, в которой тут же прорастает газон. – Собрались мои зверьки.
В течение нескольких секунд ответа нет, только кивки вразнобой, шевелятся уши и усы, да некоторые сжимают и разжимают пальцы на передних лапах. Я нахожу взглядом Хоса – он самый маленький, – а вот его отца уже не могу узнать. Кошачьи тела повсюду – развалились на снегу, сидят на отдельно стоящих камнях и даже – кто помельче – болтаются на верхушках ближайших деревьев.
Наконец один из гигантских барсов встает и превращается, став высоченным дедом с причудливыми татуировками в тех местах лица, которые не поросли бородой, усами, бровями и прочим меховым покровом. Последовав его примеру, все остальные хозяева леса тоже обращаются, и перед нами предстает целый парад громадных, косматых, заросших и малость ободранных суровых северных мужиков разного возраста.
– Здоровья тебе, предок Мангуст, – сипят они зомбирующими голосами. – Не пожги наши леса, не отбери наших котят…
– Котят не возьму, – ухмыляется Ирлик. – За леса не отвечаю. Хотя мне последнее время не до того. Вы вот что… Я сегодня спешу, у вас какая-то срочная просьба, что ли?
Старик-исполин кланяется и вопрошает:
– Скажи, предок, что нам делать с людьми?
– С людьми-то? – Ирлик косится на нас и подмигивает. – Привыкать. Сколько вы ни прятались от них, ничего не сделаете. От людей никуда не деться. Такова их природа. Если вас действительно интересует мой совет, то… как это говорят… расслабьтесь и получайте удовольствие. А теперь брысь по норам! Я спешу.
Коты отвечают разрозненным фырканьем и начинают расходиться. Те, что сидят на деревьях, превращаются, залезают еще повыше и прыгают, растягивая межлапные перепонки, их подхватывает сильным снежным ветром и уносит довольно далеко, прежде чем они зацепятся за другое дерево и повторят прыжок. Самые крупные, однако, расходятся пешком, хотя и тоже довольно резво. Наконец остаются только Хос, Хавис и вытоптанная гигантскими лапами опушка леса.
Мы с Киром глубоко и облегченно вздыхаем. Азамат достает платок и тщательно вытирает пот со лба. Тут градусов минус двадцать, наверное, ничего себе он вспотел. Как бы не простудился.
Ирлик достает из кармана мобильник – как у Кира, – смотрит на него и подпрыгивает на месте, создав небольшую снежную лавину.
– Заболтался я с вами, ребята, а мне еще кучу всего надо сделать до ночи, иначе не уложусь в срок! Все, пока! Хос, Хавис, удачи вам, зверята, до встречи!
С этими словами он кувыркается назад, обращаясь в мангуста, и просто проваливается сквозь землю.
Хозяева леса подходят к нам поближе, косясь на то место, где исчез Ирлик.
– Ну тут и компания была… – протягивает Кир, еще не отошедший от вида гигантских котов.
– Напугались? – весело сипит Хавис, приняв более человеческий масштаб. – То-то же. Тут, на севере, у нас заселение плотное, ни артуна леса без хозяина. Это на юге вы, люди, нашего брата проредили.
– Мне искренне жаль, – устало отзывается Азамат. – Ну как, благословляете котенка со мной работать?
Хавис подпихивает Хоса вперед, тот издает гортанный мяф и кусает отца за мохнатое ухо. Хавис взъерошивает ему волосы и свешивает их на лицо, так что Хосу приходится помотать головой, чтобы убрать челку из носа. В итоге он громко чихает.
– Смотри! – понукает его Хавис. – Приехал тут, с людьми, в летней шкуре. Заболеешь, они тебя такой гадостью лечить будут! Вон женщина-целитель, ты ее понюхай, сразу все поймешь.
Хос только довольно улыбается и мурчит.
– М-да, – заключает Хавис, – немного воспитания ему не повредит. Я тебе, Байч-Харах, доверяю обучить этого хвоста притворяться человеком, раз уж он выбрал себе такую судьбу. Но чтобы летом был у матери под боком, я приду и буду воспитывать сам!
– Обязательно, – с улыбкой соглашается Азамат. – Ну что же, мы бы двинулись в обратный путь, а то дело к полудню, а у нас дома дела…
– Давайте, – отпускает нас Хавис. – За яблоками можете еще прилетать, только тихо, не раздражайте старших котов. Не обижусь, если зерен какао мне подкинете как-нибудь, раз уж Мангуст говорит, что все равно от вас не отделаться.
– Правильно мыслите, – ухмыляюсь я. – Ирлик вот тоже считает, что от людей надо получать пользу.
– Посмотрим, – беззлобно ворчит Хавис. – Ну бывай, котенок. Летом повидаемся.
Хавис мощным толчком в спину отправляет Хоса кувырком в сторону нашего унгуца, и мы спешим следом, а старшего кота уже и след простыл.

Стоит мне оказаться в кабине и устремиться мыслями к родному дому, как накатывает недоброе предчувствие. И как я вообще могла оставить своего ребенка с Ароном? Он ведь мало того что беспомощный и всего боится, он еще и с идеями!
– Азаматик, а мы не можем немного прибавить ходу? – спрашиваю, поскольку мне кажется, что елки недостаточно быстро мелькают за окном.
– Не стоит, – отвечает он медленно. – Я немного устал, концентрация внимания так себе.
– Ну давай я поведу, я совсем не устала! – немедленно предлагаю я.
– Скоро стемнеет… – замечает муж. – Ты справишься?
– Конечно, чего там, погода ясная… Давай-ка руль.
Азамат одновременно с сомнением и облегчением передает мне управление и сползает на своем сиденье. Кир с Хосом сзади таращатся каждый в свое окно, тоже, видимо, утомились. Я бы и сама, может, предпочла бы отдохнуть, но нечистая совесть добавляет энергии в виде шила в заду.
– Кир, малыш, – Азамат оборачивается за спинку сиденья, – ты не мерзнешь?
Я кошусь на ребенка через плечо.
– Не-ет, – удивленно говорит Кир, пристраивая куртку между щекой и стеклом для мягкости.
– Хос, а ты?
Хос шуршит у меня за спиной.
– Что? Тепло, да…
– Приятно было с отцом повидаться? – усмехается Азамат.
– Да, – соглашается Хос. – Очень. Спасибо. Другие коты тоже хорошие. Столько сразу не видел раньше. А когда опять работать?
– На следующем выезде, – пожимает плечами Азамат. – Через пару дюжин дней, я думаю. Тебе как-то готовиться нужно?
Хос шумно чешет за ухом.
– Говорить надо учиться. И много людей – очень страшно.
– Ну уж твою безопасность мы обеспечим! – фыркает Азамат. – А говорить приходи к нам, потренируешься.
Со стороны Хоса никакого ответа не следует, видимо, кивнул и снова уставился в окно.
Короул сегодня кажется мне особо устрашающим. Нет бы Ирлику нас подкинуть, как в тот раз. Так он тоже спешил… А тут такие разверстые алые пасти… Брр!
– Холодно? – заботливо спрашивает Азамат.
– Да нет, вид из окна внушает трепет. Ты сам-то не замерз ли? У всех спрашиваешь.
– Да вот, что-то мне зябко, – признается Азамат. – Кир, сынок, не достанешь мне из багажника жилетку?
Кир копошится на заднем сиденье и вскоре протягивает вперед пуховую душегрейку, в которую Азамат радостно заворачивается, застегнувшись на молнию и все кнопки. Сок на рубашке побурел и засох, вряд ли пачкается.
– Вот, так намного лучше, – признает он, устраиваясь поудобнее.
– Как думаешь, – говорю по возможности беззаботно, – у Арона там все нормально? Может, позвонишь ему?
Азамат извлекает телефон.
– Над Короулом никогда нет связи, это только если приземляться и устанавливать усилитель. Ладно уж, долетим. И я вполне уверен, что там все хорошо.
Я открываю рот, чтобы возразить, но тут Азамат оглушительно чихает.
– Ага, погулял по морозцу, – говорю я вместо того, что собиралась. – Аптечка в бардачке. Кир, там в термосе еще что-нибудь есть?
Азамат прилежно выпивает несколько таблеток и втягивает голову в воротник жилетки.
– То-то я так устал от небольшой прогулки, – бормочет из глубины. – Лет двадцать не простужался, забыл, как это бывает.
Я немного притормаживаю и щупаю ему лоб – единственное, что торчит снаружи. Горячий. Ладно, не буду его тревожить со своими предчувствиями, все равно, пока не долетим, ничего не узнаем. И судя по дыханию, он уже заснул.

Дом встречает нас уже в сумерках радостными желтыми окнами первого этажа и мерцающими габаритными огоньками. Заметив, что мы снижаемся, Кир оживляется:
– Хос, ты обещал показать, как планируешь с унгуца!
Хос открывает один сонный глаз и зевает так широко, как у человека рот не открывается.
– В другой раз, – тоном, не допускающим возражений, отвечает он. – Я вчера с дерева прыгал, ты видел.
– Ты каждый раз откладываешь, – надувается Кир.
– Сам прыгай, – предлагает Хос.
На этом тема исчерпывается, потому что мы садимся.
– Ребят, ну вы все перетащите, правда? – быстро выговариваю я, одеваясь и вылезая из кабины. – Мне надо Алэка проверить.
– Начнем перетаскивать с отца? – предлагает Кир, оглядывая спящего Азамата. – Ладно, мы сейчас.
Мне, в общем, все равно, что он отвечает. Я уже несусь к дому.
Парадная дверь не заперта. Я распахиваю ее настежь и влетаю в прихожую, где вовсю полощется свет. Оттуда – в кухню, где тоже свет, но никого. В гостиную…
Там двое на диване. Нет, трое. Арон – раз, Алэк – два, и Арават. Который держит мою деточку.
– Отдай сюда немедленно! – ору я таким голосом, что хор хозяев леса бы позавидовал.
Арават, явно не ожидавший моего появления, на секунду теряется, так что я успеваю подскочить к дивану и выхватить у него Алэка. Только отпрыгнув к противоположному концу комнаты, я осматриваю мелкого.
Он живой, не плачет, удивленно на меня смотрит. Прижимаю его к животу, с трудом выпихивая из себя вздох облегчения – надо же и дышать когда-то начать.
– Бешеная телка, – ворчит Арават.
Я без особой надежды начинаю соображать, что ему ответить, и вообще с какого конца начать любезную беседу, но меня отвлекают голоса из прихожей. Быстро они… Или я не заметила, сколько времени приходила в себя.
Арават встает.
– Азамат! – зову я. Ну, где мое подкрепление?
Арават делает шаг ко мне, я вжимаюсь в стену. Он что-то говорит.
– Азамат!!! – повторяю я еще громче.
Ничего не меняется, только враг все ближе.
Я принимаюсь визжать изо всех легких, чтобы стены прошибло, даже с прекрасной муданжской звукоизоляцией.
Азамат, Кир и Хос врываются в гостиную одновременно и застывают на пороге. Арават тоже замирает. Я давлюсь визгом и кашляю. Алэк начинает хныкать.
– Что тут происходит?! – рычит Азамат. Голос у него нездоровый, гундосит немного.
– Жена твоя сбесилась, вот что происходит, – отвечает Арават.
– Он тут Алэка трогал! – сиплю я, пытаясь укачать расстроенное дитятко.
Азамат обводит горячечным взглядом комнату и обращается к Арону, который вжался в угол дивана и делает вид, что его тут нет.
– Как он здесь оказался?
– В дверь позвонил… Ну я же не мог отца  не пустить! – защищается Арон. – Он ничего плохого не сделал…
– Очень интересно, – шипит Азамат так, что у Хоса шерсть на голове поднимается. – Удружил, братец. Заявился, когда не звали, его, – кивок на Аравата, – с собой приволок, завел без спросу в дом чужой жены, да еще когда особо сказали запереться и никого не пускать! Вот уж оправдал мое доверие, нечего сказать!
Он глухо кашляет пару раз и прижимает воротник жилетки поближе к шее. Боже, ну почему все плохо обязательно сразу?!
Арават упирает руки в боки.
– Я пришел на твоего сына посмотреть, и вошел бы, Арон там или не Арон. Стыд надо иметь – родному отцу наследного князя не показать! Вроде я от тебя отрекался, а кажется, будто ты от меня!
– Как бы не пришлось так и сделать, – мрачно хрипит Азамат. – И стражу поставить по всему побережью. А то мало ли зевак хотят на князя поглазеть. Тебе здесь делать нечего. Это Лизин дом, и она тебя не приглашала. Уходи.
– Выставляешь, значит, старика на улицу? – кривится Арават. – Хорош Император.
– Ничего, – поднимает голову Азамат. – Сюда как-то пришел, так же и уйдешь. Сколько ты тут уже в лесу живешь? Вроде ничего не отморозил. И любимчика своего забери, – кивает на Арона. – А то как бы он сюда армию джингошей не позвал в следующий раз.
Кир, до сих пор прятавшийся где-то за Хосом, вдруг вцепляется Азамату в рукав.
– Отец, это не он! – шипит ребенок.
Азамат хмурится и дергает рукой.
– Погоди, Кир, не до тебя.
– Да нет, я говорю, дядя Арон тут ни при чем! Это из-за меня Арават приехал!
Мы с Азаматом вытаращиваемся на Кира.
– Я с ним познакомился в Ахмадхоте, – нехотя объясняет ребенок. – Это он мне подарил… вещи… ну, нож там, телефон… Я у него обедаю иногда. Он сюда приехал со мной повидаться. Он не плохой. – Кир просительно заглядывает Азамату в глаза. – Правда, отец…
– Я знаю, – глухо отвечает Азамат и снова заходится кашлем, прижимая ладонь к груди.
– О как! – иронично удивляется Арават. – А раз знаешь, в чем же тогда дело?
– В том, что ты никак не найдешь в себе сил извиниться! – вставляю я. Алэк притих, хотя скорее от растерянности, чем от душевного комфорта.
– Да что б ты понимала, женщина, в мужских делах! – рявкает на меня Арават. – Сама подумай своим жалким умом! Кем бы он был сейчас, кабы я его с планеты не выпер?!
– Счастливым человеком! – огрызаюсь я.
– Да щас! Женился бы на этой клуше Алансэ, ползал бы перед ней на брюхе, завел бы ферму, вон как братец, и жрал бы лебяжью лапшу до скончания дней! Я ему услугу оказал!
– Ага, медвежью! – выпаливаю я.
Все мужики озадаченно на меня смотрят, пытаясь понять, при чем тут медведи. Первым находится Азамат, который, возможно, слышал это выражение от мамы, ну или просто понял, что оно из моего языка забежало.
– Вот не надо, – горячо говорит он Аравату, – не надо меня теперь убеждать, что это было для моего же блага. И кстати, Алансэ за меня все равно бы не пошла, у нее стандарты под стать твоим. И вообще, если ты считаешь, что человека можно воспитывать такими методами, – что ж, пожинай плоды.
– Правильно, – кивает Арават, – а ты, конечно, знаешь, как надо людей воспитывать! Ребенку толком не представился, зубрежкой замучил и бросил, как надоевшую игрушку!
Азамат багровеет, и явно не от стыда.
– Ничего подобного! – выпаливает Кир. – Я сначала не понял, но теперь я все понимаю! И это было давным-давно!
Хос сливается со стеной, Алэк начинает хныкать. Ой, надо что-то делать, они же сейчас вообще подерутся!
– Котик, – тихонечко трогаю Азамата, – только не убей его, пожалуйста. Он тебя нарочно злит, ты же понимаешь.
Азамат с видимым усилием сдерживается и выдыхает.
– Что-то тут жарко, – говорит, утирая пот. Подумав, стаскивает жилетку.
У Аравата внезапно расширяются глаза.
– Ты… сынок… что случилось?!
Азамат моргает.
– Что ж ты сразу не сказал… – бормочет старик в оцепенении. – То-то кашляешь… Девка, что ж ты его не лечишь?
– Да я бы полечила, только тут… – начинаю, но Азамат вдруг начинает хохотать. Я осекаюсь и воззряюсь на него – не рехнулся ли? И тут тоже замечаю пятно «крови» у него на рубашке. Меня тоже пробивает на ржач.
Кир хихикает. Хос тоже хрюкает, хотя не знаю, понял ли он, в чем дело.
– Ты не ранен? – робко вопрошает из своего угла Арон.
– Нет, конечно, – фыркает Азамат. – Это сок драконьих яиц, он на воздухе буреет. А кашляю я, потому что простудился.
Арават украдкой вытирает лоб.
– Ты меня так не пугай, я старый уже, – говорит. – Мне хватило одного раза тебя чуть не похоронить. Воспитание – воспитанием, а разозлился я тогда на совесть, знаешь ли. Нет, ну это надо! Чуть не погиб ради каких-то шакальих баб, да еще такое лицо угробил! До сих пор, как подумаю, аж трясет от злости! – Арават показательно стискивает кулаки. Потом переводит дыхание. – Ну хоть ребенка красивого сделал, и то утеха старику.
Он замолкает, а Азамат как-то странно, напряженно на него смотрит. Будто ждет. Арават и вправду колеблется, то откроет рот, то отвернется… Арон издает какой-то звук, и я грожу ему кулаком. Этому идиоту нужно ввести вакцину своевременности, да поболезненнее.
Наконец Арават накачивает в чакры достаточно космической энергии, чтобы еле слышно, сдавленно, глотая звуки, выдавить:
– Прости, сын.
Из Азамата как будто какие-то подпорки выпали. Он весь оседает и расслабляется, как тряпичный. Даже пошатывается немного, но его Кир по-прежнему за локоть держит.
– Конечно, – безголосо отвечает Азамат. – Конечно, прощаю. Ты же знаешь, я всегда всех прощаю, стоит только попросить…
Мы все стоим чуть не минуту в полной тишине, впитывая историчность момента. Потом Азамат и Арават одновременно решают, что стоять больше невозможно, и с некоторым трудом разбредаются по сидячим местам. Арават просто падает на диван, как будто извинение отняло у него последние жизненные силы. Азамат опускается более грациозно, потом трет лицо руками.
– Лизонька, со мной надо что-то делать, а то я так до следующего выезда проболею.
Я молча киваю и подзываю Кира.
– Уложи братика, хорошо? Если сможешь, конечно.
Кир исчезает из гостиной вместе с Хосом, которого Азаматова родня даже не заметила, кажется.
Я перехожу в рабочий режим и перестаю обращать внимание на внешние раздражители. Загоняю Азамата в постель и, пока вирусный анализатор ищет, чем именно его пробрало, обрабатываю симптоматическими средствами. Очень хорошо, что мы здесь, а не в столице, потому что здесь у меня есть купленный еще тогда на Гарнете вирусный анализатор – прибор, разработанный специально для исследования чужих планет с непредсказуемой фауной; он определяет строение вируса и подсказывает, каким веществом его можно связать. В большинстве случаев сам же это вещество и генерирует из банка элементов. К сожалению, все это занимает несколько часов, так что приходится пока сбивать зашкаливающую температуру и успокаивать бедняжку мужа, который уже двадцать лет не болел простудой и пятнадцать – вообще ничем. Когда препарат наконец-то готов и введен в кровь, я отрубаюсь прежде самого Азамата.

Глава 11

Поскольку Тирбиш в отъезде, а Азамат на больничном, кормить Алэка встаю я. Растрепанная, со вчера немытая, в первой попавшейся одежде, я топаю вниз с мелким наперевес. Он, под стать папе, в это время суток бодр и весел, увлеченно балакает о чем-то и цепляется за перила на лестнице.
Я сажаю его на кухне на детский стульчик и достаю все для приготовления мясо-молочной каши по матушкиному рецепту. Этот продукт, наравне с прочим детским питанием, которое она рекомендовала, я прогнала сквозь несколько анализаторов, выяснила точный состав, жирность, калорийность и все прочее, и даже посылала образцы на экспертизу. Экспертиза мне ответила, что заинтересована в покупке патента, вот только породы и корм скота, из которого получают ключевые ингредиенты, для них загадка. Я им ответила, что изобретение не мое, мол, поговорю с источником. Не знаю уж, как матушка отнесется к идее продать права на кашу…
Подо все эти мысли я минут десять вожусь с кашей и ребенком, пока замечаю, что в кухне я не одна. На дальнем диване у окна притулился Арават.
– О, – интеллектуально говорю я. – Ты уже тут.
– Долго же ты думаешь, – отвечает он. – А я отсюда никуда и не уходил, мне Кир тут постелил.
Я припоминаю, что вчера бросила Азаматово семейство разбираться самостоятельно. Кир молодец, ответственный. Ну что ж, я, конечно, от вида свекра не в восторге, но и устраивать скандалов больше не собираюсь. Он вчера все-таки извинился, хоть и через пень-колоду. А у меня к нему, собственно, кроме его отношения к Азамату, претензий не было. Не помешало бы, конечно, ему и за свои воспитательные методы извиниться, ну да всему свое время. Главное, что у Азамата наконец-то разрешился его экзистенциальный кризис, и мне больше не нужно строить из себя богиню возмездия, можно ограничиться привычным амплуа вредной и своенравной инопланетянки.
Я зеваю под стать Хосу, сверкая хищными зубами.
– Ты завтракал?
– Нет еще, – задумчиво произносит Арават, рассматривая меня. – А ты всегда так неприлично одеваешься?
– У себя дома я одеваюсь как хочу. Не нравится – дверь найдешь, – отрезаю я, включая кофеварку. – И вообще, если тебя интересует, как я одеваюсь, вон открой в планшете статью про меня, там полный список торговых марок с артикулами и ссылками на магазины.
Он замолкает, но взгляд не отводит.
Тем временем Алэк отбирает у меня ложку и принимается шарашить ею по столу. Это означает, что он хочет пожевать специальных сухариков для десен, но его манера выражать свои желания мне не очень нравится, поэтому я не кидаюсь их исполнять.
– А по-человечески попросить? – хмурюсь я.
Ребенок еще пару раз проходится по столу, но потом, видимо, вспоминает, что надо делать, если мама не понимает. У нас этот разговор уже не первый раз все-таки.
– Амамам ухаха, – по слогам объясняет мне дитятко.
– То-то же, – в тон ему отвечаю я и лезу в шкафчик за лакомством. Потом рассыпаю горстку сухарей по столу, и Алэк принимается их собирать с умилительно сосредоточенным выражением на физиономии.
– Ты бы ему хоть в миску насыпала, – замечает Арават. – Да и вообще, куда такому маленькому сухари, у него ж зубов нет.
– Миску он сам себе организует, можешь полюбоваться, – отвечаю я, доставая из холодильника яйца на омлет.
Арават осторожно подходит поближе, огибая меня по широкой дуге. Правильно.
Алэк тем временем корпит над высокоинтеллектуальной задачей. На нем надет пластиковый слюнявчик с желобком внизу, достаточно большим, чтобы туда поместились все сухари. Ребенок обнаружил это свойство слюнявчика еще пару недель назад, когда случайно просыпал туда целую пиалу. А еще он обнаружил, что отправлять сухарики в рот горстями гораздо приятнее и проще, чем по одному, потому что если одним промахнешься, ничего не съешь, а если штук пять-шесть сразу запихивать, то хотя бы половина в рот попадет. Поэтому теперь Алэк кропотливо перекладывает сухарики со стола в слюнявчик, чтобы потом залямать их сразу помногу. Я только слежу, чтобы не подавился, но вообще он довольно аккуратно ест.
Осознав суть процесса, Арават стихает, только косится на меня время от времени как-то вопросительно. Алэк меж тем отправляет в рот первую горсть, просыпав три штуки за воротник, зажимает сухари между деснами и широко улыбается дедушке. Сухари, кстати сказать, фиолетовые в черную крапинку, потому что с черничным вкусом. Арават внезапно громко покатывается со смеху.
К завтраку подтягивается Кир и немедленно начинает суетиться: расставлять тарелки, мыть пиалу и венчик, кормить моих котов сметаной и только что не мыть окна. Видимо, нервничает из-за Аравата. А я вот как-то уже и не переживаю. Ну Арават… Я всякой нечисти повидала, а тут, подумаешь, противный старикан.
– Как там отец? – спрашивает Кир как бы между делом, протирая готовочный стол от одному ему видимой грязи.
– Когда я уходила, спал, сейчас не знаю, – пожимаю плечами. – Раскладывай омлет, я пойду его проведаю, вдруг он тоже завтракать будет.
Азамат к моему приходу как раз успел открыть один глаз и вспомнить, кто он и где. Я плюхаюсь на кровать рядом и принимаюсь ощупывать и осматривать пациента. Он скорее жив – ловит мои руки, щекочется и целуется. Настроение тоже по высшей отметке, видать.
– Завтракать будешь? – спрашиваю.
– Не отказался бы, – отвечает он севшим голосом.
Если учесть, что у него и в норме голос такой низкий, что можно асфальт дробить, сейчас это уже что-то сродни извержению вулкана.
– Тогда одевайся. Тепло.
Я вытаскиваю из шкафа самый теплый Азаматов домашний костюм, флисовые носки и свитер маминой вязки.
– У нас в кухне северный полюс? – интересуется муж, облачаясь.
– Ну, там нет ковра на полу, – замечаю я. – А подвал не отапливается.
Азамат закатывает глаза, но не спорит. Привык, что я в этих делах не допускаю разногласий.
Внизу Кир сразу кидается его обслуживать.
– Отец, ты кофе будешь или чай? А молока тебе подогреть? С перцем, с маслом?
– Погоди, – рокочет Азамат. – Дай я поем, а там посмотрим. – Он кивает Аравату, неуютно сидящему у противоположного торца стола. – Как у тебя ночь прошла? Где тебя положили-то вчера?
– Да тут. – Арават кивает на диван у окна. – Ничего, все хорошо, дом у тебя добротный, сразу видно… Вот только кошки… Стоит лечь, приходят и сверху ложатся. Это что вообще? Я пару раз их согнал, потом заснул. Утром все на мне были. Зачем тебе их столько, тут вроде не болота, гнуса особо не должно быть?
– Просто так, – улыбается Азамат. – Мы любим зверье.
Кир тихонько прыскает, прикладывает руки к голове, где у Хоса уши, и помахивает ими. Мы тоже ухмыляемся, а Арават только сдвигает брови и переводит взгляд с Кира на нас и обратно.
– Кстати, куда Хос вчера делся? Домой ушел? – спрашиваю я.
– Не, он у меня в комнате дрыхнет, – мотает головой Кир. – Всю ночь мульты смотрел в телефоне, на рассвете окосел от них совсем и завалился под столом.
Арават вытаращивает на Кира возмущенные глаза, а потом серьезно сообщает Азамату:
– Я как раз собирался с тобой серьезно поговорить о том, что твой сын водится с сомнительной компанией…
Наш дружный оглушительный гогот повергает его в глубокое недоумение.
– Между прочим, – вспоминает Азамат, – кто-нибудь мне расскажет, как так получилось, что вы хорошо знакомы, а я об этом ничего не знаю?
Кир опускает взгляд и ерзает на месте.
– А чего тут рассказывать? – с вызовом говорит Арават. – Ты за ним особо не присматривал, но кто-то же должен! А я его еще в Худуле заприметил, до того как ты о нем публично объявил. Ох, и сильно же я удивился… Свою-то кровь всегда признаю…
– Кир, а ты почему ничего не сказал? – Азамат переводит испытующий взгляд на ребенка, которому, судя по тому, как он извивается, кто-то насыпал муравьев на стул.
– Ну, я не хотел тебя напрягать… И вообще, мы не очень часто разговаривали тогда…
– Котик, не мучай ребенка, – вступаюсь я. – Сам подумай, что он мог тебе сказать? И как бы ты отреагировал, узнав, что твой отец сдружился с твоим сыном помимо твоего ведома?
– С твоим, да уж, – как-то странно усмехается Арават.
– Ты о чем? – моргает Азамат.
Арават тяжело вздыхает.
– Сынок, я понимаю, ты хотел меня защитить. Но уж мальчику-то можно сказать правду.
Мы все дружно моргаем. Азамат соображает первым:
– Ты что, думаешь, он твой, что ли?
– Конечно, мой! – отрезает Арават. – Он же как с меня отлит, ты на него посмотри!
Кир втягивает голову в плечи и поглядывает то на нас, то на деда.
– Этого не может быть, – говорим мы с Азаматом хором.
– Ну коне-ечно! – протягивает Арават. – Ладно уж, в своем-то кругу можно и начистоту. Я ничего не отрицаю. Знаю, что ты мать очень любил всегда, и тебе обидно, наверное, но сам посуди, она ведь от меня ушла девять лет назад! А я был еще ничего себе мужик. Да и разница у нас была изрядная, ты же знаешь, она ведь не красавица… Конечно, это все не оправдание, но я бы не стал от него отказываться, если б знал.
Мы с Азаматом переглядываемся. Так и подмывает спросить Аравата, спал ли он с Азаматовой невестой, но по официальной версии она не имеет к Киру никакого отношения, а рассказывать Аравату всю подноготную не очень-то хочется. С его представлениями о должном как знать, не выдаст ли. По легенде же я мать Кира, соответственно это со мной он должен был бы согрешить. Боже, как это отвратительно!
– Не сходи с ума, – морщусь я. – У меня с тобой ничего не было, и ребенок твоим быть не может.
Арават закатывает глаза.
– Кого ты дуришь, женщина? Слепой увидит и тупой поймет, что ты при родах Кира даже через улицу не была. А скорее всего, и на планете. Мой он, и точка.
Мы с Азаматом еще раз переглядываемся.
– Этого не может быть вне зависимости от того, кто его мать, – настаиваю я. – Когда мы его только сюда привезли, я делала тест на отцовство. Он сын Азамата. Если бы у Азамата был брат-близнец, можно было бы еще поспорить. Но ты там близко не проходил. Если хочешь, могу прямо сейчас еще раз взять у вас обоих анализ и…
– Да кого волнуют твои тесты! – фыркает Арават. – У меня глаза есть, и видят они еще весьма неплохо. Мало ли что там твои машинки пишут! Я свое всегда узнаю.
Азамат кашляет – то ли для привлечения внимания, то ли просто потому, что кашляет.
– Значит, так, отец. Давай договоримся. Ты можешь думать по поводу Кира все, что хочешь, но я совершенно искренне считаю его своим. И я буду его воспитывать и принимать все решения, которые его касаются. Я не против, чтобы ты поддерживал с ним отношения, в конце концов, Кир уже большой мальчик и может сам выбирать, с кем общаться. Кстати, что касается его компании, у меня есть пара идей, что с этим делать, и мы их уже обсуждали между собой. Так вот. Если ты хочешь думать, что он твой, а я просто тебя защищаю, – пожалуйста, думай. Но если он когда-нибудь провинится, ты скажешь об этом мне. И не вздумай наказывать его своими методами. Если я узнаю, что ты его хоть пальцем тронул, ты его больше не увидишь. А я узнаю, даже если Кир сам ничего не скажет. У меня глаза и уши по всей планете, да такие, что ты и не представляешь.
Закончив речь, Азамат снова кашляет, и я уже не сомневаюсь, что это болезненное.
– Кир, сынок, – с нажимом говорит муж, – ты там что-то говорил про горячее молоко с маслом? Сделай, а?
– Что? Да, сейчас! – остолбенело откликается Кир и бросается к холодильнику.
Я в свою очередь иду рыться в аптечке. Народные средства, конечно, замечательно, но и лечения никто не отменял.
– Ишь ты как развернул, – наконец находит слова Арават. – Кто бы мог подумать, что я такого неженку вырастил. Или ты считаешь, что я тебя несправедливо наказывал? Меня-то в детстве отец похлеще порол, я тебя еще жалеючи…
– Я ничего не считаю, – шепелявит Азамат, рассасывая гигантскую противовоспалительную таблетку. – Справедливо там, несправедливо, кто теперь установит. Я только знаю, что моих детей никто не будет бить, пока я жив.
– Ну я посмотрю, как ты вырастишь из них хороших людей без ремня, – с сомнением кривится Арават. – Пока что он водится с друзьями, которые спят под столом.
Кир поджимает губы и остается стоять у плиты как статуя протеста.
– Под столом спит не Киров друг, а мой подчиненный, – не моргнув глазом сообщает Азамат. – А я за восемь лет командования поднаторел в воспитательном деле, ни разу никого не стукнув. И намерен продолжать в том же духе.
– Вообще, – вставляю я свои пять копеек, – на Земле уже несколько веков телесные наказания – это подсудное дело. И ничего, хватает хороших людей.
Арават смотрит на меня так, будто хочет сказать, что мне бы в свое время хорошая порка не повредила, но при Азамате не решается.
– Лизонька, – резко меняет тему Азамат, – мы сегодня в столицу возвращаемся?
– Еще чего! – фыркаю я. – Ты же там сразу на работу выйдешь! Нет уж, сиди тут, лечись. Отзвонись своим дармоедам, скажи им, что заболел, пускай тебе еще больничный оплатят, если надо, я оформлю.
– Тебе чего, денег не хватает, прорва? – опешивает Арават. – Жена Императора!
– Мне всего хватает, а кто-то тут энцефалолинзы хотел.
– Ты меня соблазняешь, – довольно улыбается Азамат. – А погулять выпустишь? Там такой снежок с утра шел…
– Какой погулять?! Я тебя щас в камин целиком засуну, и питаться будешь одним эвкалиптовым маслом! Гулять он собрался по морозу!
Азамат стоически выдерживает мой фейерверк, на всякий случай прикрыв голову ладонью.
– Понял, понял, рыбонька, не кипятись. Я просто спросил, вдруг повезет. А завтра выпустишь?
Я с шумом набираю воздуха на следующую гневную тираду, но Азамат быстро снижает цену:
– А послезавтра?
– Посмотрим, – мрачно сдаюсь я. – Если будешь хорошо себя вести, пить все таблетки, много лежать и мало работать.
– Чем не пожертвуешь ради благой цели, – вздыхает он. – А лежать обязательно в спальне или можно в гостиной?
– Можно в гостиной, – окончательно размякаю я. – Только я там камин включу.
– И зажаришь меня на вертеле.
– С перцем и горчицей.
– Согласен.
– Вперед.
Я иду разжигать камин и слышу за спиной голос Аравата:
– Ну ты и подкаблучник…
– Она обо мне заботится, – мечтательно произносит Азамат. – Ты не поймешь, наверное. Я сам поначалу не понимал.
Я возвращаюсь в кухню сопроводить супруга на ложе, сопровождаю, укладываю и укрываю пледом по пояс.
– Ну ты его еще запеленай! – возмущается Арават, пришедший следом. – На нем вон какой кафтан пуховый, куда еще? У меня такой был похожий, жалко, износился. Где ты его покупал, Азамат?
– Мне его Лизина мать связала, – гордо сообщает Азамат, закладывая руки за голову и приготавливаясь целый день плевать в потолок.
– Мать?! Эта жуткая баба?!!
– Зря ты о ней так, – ехидно замечаю я. – Она бы и тебе связала, ты ей понравился.
Арават закрывает лицо руками.
– Нет, спасибо, я обойдусь.
– Ну ты еще подумай, – медовым голосом продолжаю я. – Она пока что другим занята, но другое скоро кончится и придет к нам на почту, и тогда у нее начнут чесаться руки… Конечно, еще есть Хос и Тирбиш…
Арават кривит рот и смотрит на меня, как на змия-искусителя.
– И что, она вот этих всех оленей и орлов вывязывала? Полиняют же все равно.
– Земная шесть не линяет.
Арават скрипит зубами так, что стекла дребезжат.
– Я подумаю, – наконец сообщает он мрачно.
Кир приносит Алэка и укладывает его Азамату на живот в качестве грелки. У Алэка другие соображения по этому поводу: папа нужен для того, чтобы играть в унгуцики, то есть подпирать ребенка ладонями под пузо и мотать им над головой, чем круче повороты, тем громче счастливый визг. Азамату и самому этот процесс доставляет массу удовольствия, он смеется и сюсюкает, как я в страшном сне не могу. Кир смотрит на них с откровенной завистью, и я тыкаю его под ребра. Он совершенно неожиданно отвечает тем же. Я щекотки вообще не боюсь, но такую наглость снести невозможно, поэтому я применяю все свои козырные приемы, отточенные в потасовках с братом. Азамату тоже перепадает пару раз, Кир хохочет и брыкается, Алэк пищит, короче говоря, диван превращается в бедлам с бесильней.
Наконец мы более-менее выдыхаемся, растягиваемся поверх Азамата, который, со свойственной ему ответственностью, еще и придерживает нас, чтобы не укатились. Алэк сидит посередке, круглыми глазами оглядывает нас и увлеченно жует кулак.
– У него скоро зубы будут резаться, да? – спрашивает Кир, отдышавшись.
– Похоже, – говорю. – У него где-то была жевалка специальная, не знаю уж, куда ее Тирбиш дел.
Над нами вырастает мрачная тень.
– И часто у тебя такое непотребство творится? – ласково интересуется Арават.
Я строю ему противную рожу, Кир покатывается, Азамат смотрит на Аравата задумчиво и с жалостью, поудобнее перехватывая сползающего Кира.
– Ты считаешь, что еще недостаточно меня воспитал? Боюсь, что продолжать поздно. Я такой какой есть и исправляться не собираюсь. Я рад тебя видеть и счастлив, что мы наконец-то разрешили старые споры. Но я твоими же стараниями уже давно свой собственный человек, у меня своя семья, и ты в нее не входишь. Ты сам так решил. А раз так, то в этом доме ты гость, и веди себя, как подобает гостю.
Честно говоря, мне уже начинает казаться, что Азамат переборщил. Все-таки старик очень самолюбив, а на такое кто угодно обидится, даже притом, что все справедливо. Однако Арават разворачивает проблему неожиданным для меня ракурсом.
Он выпрямляется и поглаживает бороду.
– Ты знаешь, я всегда считал, что мне очень не повезло с сыновьями. Вы с Ароном оба всегда были безвольными и бессмысленными. Я ожидал, что, вернувшись на планету с женой, ты тут же приползешь ко мне вымаливать прощение. Что будешь ходить и скулить под окнами, как побитый щенок. Зашлешь жену меня задабривать. Но ты не пришел, а жена твоя такая стерва, что никого в мире задобрить не может. Твой духовник приезжал за тебя просить, но, как я понял, без твоего ведома. Вместо того чтобы ползать на брюхе, ты добился избрания. Я решил тебя поощрить и объявил, что признаю. Думал, ты придешь обниматься и благодарить. Но ты снова не пришел. Теперь я сам явился в твой дом и попросил прощения. И оказалось, что я тебе вовсе не нужен.
Он внезапно припадает на одно колено, чтобы быть на одном уровне с лежащим Азаматом, и я замечаю, что глаза у него неестественно блестят.
– Я рад, сын. Я в тебе ошибался. Ты можешь добиться своего, когда хочешь. Ты прав, воспитывать тебя незачем, ты теперь настоящий человек, честолюбивый и решительный, и я тебе не указ. Значит, моя жизнь прошла не зря. Я оставляю после себя сына, за которого мне не стыдно.
Повисает напряженная тишина. Я болезненно ощущаю в построениях Аравата фундаментальную ошибку и только что не молюсь, чтобы Азамат на нее не указал. Но ему, видать, очень хочется расставить все точки, причем именно сейчас, когда между ним и Араватом вся его семья как забор.
– Ты во мне не ошибался, – спокойным, вкрадчивым голосом говорит Азамат. – Я никогда не хотел и теперь не хочу быть Императором. Конечно, мне приятно признание, оно добавляет мне уверенности в себе и своих решениях, заниматься политикой мне достаточно интересно, но… Была бы моя воля, я бы бросил все вот прямо сегодня. Однако я слабый человек и не могу заставить себя подвести людей, которые на меня рассчитывают. Конечно, я изменился за время изгнания. Но не рассказывай себе сказок, я по-прежнему не тот, кем ты меня хотел видеть.
– Подвести меня тебе никогда не составляло труда, – хрипло отвечает Арават.
– Напротив, я всю жизнь мучаюсь совестью из-за того, что не смог оправдать твои ожидания, – возражает Азамат. – Даже сейчас. Но я над собой работаю.
– Ты действительно хотел их оправдать? – поднимает брови Арават.
– Конечно, хотел, – тяжело говорит Азамат. – Я хотел, чтобы ты меня любил. Я понимаю, что ты вообще не склонен к сильным чувствам, но хотя бы не меньше, чем Арона, отец. Конечно, он младше, так всегда бывает, но я ведь старался, я все делал, как ты говорил. И ты меня выгнал.
– Болван! – взрывается Арават. – Я всегда любил тебя больше , чем Арона! Просто на нем я быстро поставил крест, понял, что из него толку не выйдет. И да, ты, как придурок, делал все точно, как я говорил, будто своей головы нет! Если б ты хоть раз отказался, взбунтовался, пошел против меня, я бы знал, что мой сын будет мужиком! Но ты же был как тряпичная кукла!
Снова повисает напряженная тишина. Азамат смотрит в пространство, глубоко дыша, но я чувствую, как у меня под щекой колотится его сердце. Алэк, притихший под взрослые разборки, шепотом агукает и гладит папу неумелой ручкой.
– Вот потому, – наконец произносит Азамат, – я и не доверю тебе своих детей. Как, интересно, я должен был догадаться, что ты хочешь бунта, если ты меня порол за каждое мелкое неповиновение? Даже после изгнания у меня ушло несколько лет на то, чтобы научиться делать так, как я считаю правильным, а не так, как мне говорят.
– А вы не пробовали иногда разговаривать? – тихо интересуюсь я, чувствуя, что Азамат закончил речь.
– Что ты, разговоры – это женское дело, – ехидно отвечает Азамат, косясь на Аравата. – Но я согласен, можно было бы и пораньше во всем разобраться.
Арават окончательно садится на пол, скрестив ноги, и тяжело вздыхает.
– Я все же рад, что ты такой, какой есть, – признается он. – Пусть не такой, как я хотел, но гораздо лучше, чем я думал. Может быть, когда твои дети повзрослеют, ты поймешь, почему я делал то, что делал.
– Надеюсь, что нет, – криво ухмыляется Азамат. – Мне мои дети нравятся сытыми и небитыми. Должно быть, это мои извращенные представления о красоте.
Арават открывает рот что-то сказать, но тут в гостиную заходит Арон. Он в домашнем диле поверх пижамы, потягивается и зевает.
– Всем доброго утра, – блаженно сообщает он. – А че там за мешки в прихожей перед лифтом. Я о них споткнулся.
– Ой! – Кир хлопает себя по лбу. – Я же забыл драконьи яйца убрать! Я сейчас! – Он начинает барахтаться, чтобы встать, но Азамат его останавливает.
– Погоди, зачем их убирать, надо сразу вино ставить. Тащи их сюда, почистим… Это-то мне можно, Лиз?
– Почистить разрешаю, – ухмыляюсь я. – Только ковер застелите, а то у них сок такой пачкучий…
– А где вы взяли драконьи яйца, да еще посреди зимы? – удивляется Арават.
– Ирлик-хон поделился, – отвечает Азамат, садясь.
Алэк возмущается, что его спустили на колени, начинает жужжать и пихаться.
– Ну-ну. – Азамат похлопывает его по пузу. – Не все ж мне лежать. Сейчас вкусненького дадим.
– Ирлик-хон? – переспрашивает Арават. – И за кем из вас он приходил?
Азамат приподнимает брови, потом смеется.
– Ни за кем, он к нам просто так заходит, от скуки. Правда, теперь он нашел себе развлечение, думаю, так часто бывать перестанет.
Арават шепчет что-то подозрительно похожее на гуйхалах.
Кир приносит мешки, я застилаю ковер и напяливаю на Азамата свой фартук с овечками. Алэк скандалит, разбрасывает мангустовы яблоки и пачкается в соке.
– Ишь какой норов с утра, – замечает Азамат. – Тебе бы погулять да в снегу повозиться, а не сидеть тут на руках. Но видишь, мне нельзя…
– Давай я с ним погуляю! – вызывается Кир. – Все равно с куницей собирался.
– Тебе скучно будет небось, – говорит Азамат. – Жалко, пес твой в столице… Хоть Хоса вытащи поразмяться. Надо его как-то переводить в дневной режим, а то ночью тяжело по лесу ходить. Лиза, ты бы тоже погуляла, а то на выезде все дни в работе…
– Тебе не терпится нас выгнать и съесть все яйца, что ли? – усмехаюсь я.
– Да нет, мне просто жалко, что такая погода, а вы дома сидите.
Погода и правда классная: солнечно, падает легкий снежок, явно мокрый, самое то для постройки крепостей.
– А ты не будешь страдать, что мы гуляем, а ты тут один сидишь? – уточняю я.
– Я не один, я с отцом и братом, – усмехается Азамат. – Ну, пострадаю немножко, конечно, но ты же меня знаешь, я быстро отхожу.
– Ладно. – Я наклоняюсь и целую его в нос. – Не последний день снег, еще погуляем вместе. А я тебе вечером что-нибудь испеку вкусненькое.
– Ловлю на слове, – улыбается он и берется за ножик для чистки мангустовых яблок.
Арон и Арават пододвигают кресла и усаживаются принять участие в работе, а я забираю капризного Алэка и иду одеваться.
Хос, понятно, совсем не рад побудке через какие-то четыре-пять часов после отбоя, но кто ж его заставлял до утра в экран пялиться. Вообще, надо за ним присматривать, а то в человеческом мире много соблазнов и опасностей, о которых лесной житель даже не подозревает. Надеюсь, Азамат выделит ему в охрану кого-нибудь толкового.
Впрочем, на улице Хос быстро оживляется, особенно когда в него попадает пущенный мной снежок. Мы с Алэком, запаянным в непромокаемый костюм, прячемся за кустом. Мелкий даже пытается помогать мне лепить боеприпасы. Кир с Хосом скрываются за деревом и ведут обстрел оттуда. Хос, правда, больше мешается, потому что никак не приладится лепить снежки, у него все время получаются колбаски с плохой аэродинамикой.
После первого раунда и немного прогревшись, мы переходим к созидательной деятельности: созидаем большого снеговика с кошачьими ушами, а потом поодаль две крепости с бойницами. Выпущенная куница носится по снежным стенам с радостными воплями, а потом сигает куда-то в сугроб и ловит там мышь. Алэк выкапывает себе траншею в нетронутом снегу и ползает по ней кругами, только синий капюшон видать. Второй раунд перестрелки проходит веселее: Хос явно обучаем, даже разок в меня попадает. Кир вообще отлично целится, но и я не лыком шита, шапку с него сшибла два раза.
Домой мы возвращаемся, только когда Алэк засыпает в своей траншее – коляску я не стала выкатывать, а на снегу спать все-таки я ему не даю, хотя производители костюма и уверяют, что можно. Вваливаемся в дом, разогретые, краснощекие, плотно покрытые снежными гранулами. А в гостиной творится нечто.
Мангустовы яблоки почищены, разложены по бутылкам и подготовлены к брожению. Шкурки аккуратно сложены в большой мусорный мешок. Все трое мужиков валяются на полу, истерически хохоча, держась за животы, колошматя кулаками по полу и друг другу, ржут с подвывом, со слезами и хрюканьем, причем похоже, что уже давно. Одно из кресел лежит на боку, Арон мусолит подушку, которая в нем обитала.
– Походу веселые яблочки, – замечает Кир.
– Ну, вино из них веселит, помнится, – откликаюсь я, наблюдая за происходящим. – Пойду уложу Алэка, пока они его не разбудили.
Когда я возвращаюсь, вижу, что Киру удалось привести Азамата в относительное сознание. Он, правда, все еще давится смехом до слез, но зато уже сидит и, кажется, даже воспринимает информацию.
– Вы чего так ржете? – спрашиваю я и этим вопросом посылаю мужа во второй нокаут. К счастью, он длится недолго.
– Фрукты… Забористые… – выдавливает Азамат с перерывами на смех.
– Ты бы не сидел на полу, – вздыхаю я. – Тебе это не полезно.
– Ой! – Азамата опять скручивает, но он находит в себе силы восползти на диван. – Уф, Лиза, я не знаю, что в них такое, но так ведь и помереть можно!
– Сколько вы их съели?
– По дюжине, наверное. Больше не смогли, сквозь смех не вышло. – Он давится очередным приступом хохота, потом еле-еле выговаривает: – Дайте попить чего-нибудь!
– Кир, погрей ему еще молока, – распоряжаюсь я и иду проверять остальных страдальцев.
Хос идет со мной и склоняется над Араватом.
– А-а-а-а! – стонет дед. – У-у-уши-и-и!!! Ой, не могу, Лиза, ты что, демона привела?
Эта мысль оказывается слишком хорошей шуткой, и он, и Арон, и Азамат с ними снова заходятся хохотом, согнувшись вдвое.
– Да, – кисло отвечаю я, добавляя им масла в огонь.
– Я не демон! – возмущается Хос, вызывая поток стонов.
– Он хозяин леса, – сообщает Арон сквозь рыдания. – Ва-а-а-а! Держите меня! Хозяин! Леса! Ы-ы-ы-ы!
– Беда-а-а!!! – воет Арават, катаясь по ковру туда-сюда. – Ну это надо-о-о-о! Демон в доме, а-ха-ха, ну насмешила девка, у-ху-ху-ху, так и помереть недолга-а-а-а!!!
Кир приносит молоко и помогает Азамату его выпить – у того от смеха руки трясутся. Однако интуиция меня не подвела, молоко сработало отлично. Приступы почти сразу прекратились, Азамат перестал трястись и давиться и пошел умываться. Мы с Киром переглядываемся и кидаемся наливать еще два стакана.
Минут через десять все семейство приведено в чувство, хотя некоторые члены еще похихикивают.
– Теперь я понимаю, почему их просто так не едят, – замечает Азамат, переводя дух. – Действительно, помереть же можно.
– Да уж… – соглашается Арават. – Особенно когда еще видишь такие уши. Вы что, правда демона изловили?
Хос фыркает и шипит.
– Не называй его так, пожалуйста, – терпеливо просит Азамат. – Его зовут Хос, он хозяин леса. И нет, мы его не ловили, он наш сосед и с недавнего времени работает у меня.
– Так это он под столом спал? – спрашивает Арават. – А я еще про Кировых друзей… То-то вы так хохотали! Ну я хорош! – И он снова заливисто смеется, хотя на сей раз вроде бы естественно, а не от фруктов.
– Ирлик мог бы и предупредить, – ворчу я.
– Ага, щас! – усмехается Кир. – Небось подглядывает за нами и сам покатывается.
– Может, и нет, – раздумывает Азамат, – но скорее всего, когда он давал нам координаты сада, то и правда собирался повеселиться за наш счет. Но я не внакладе, я люблю посмеяться.
– Боги, демоны, чужие дети… Ну у тебя и семейка, сынок, – качает головой Арават.
Я кошусь на Арона, он о «чужих» детях не осведомлен, не подумал бы чего… Но он только икает и пялится в пустоту.
– Мне нравится, – расслабленно отвечает Азамат. – Я, наверное, всегда так и хотел. Лизонька, а давай я сделаю обед, а ты – что-нибудь к чаю?

Не знаю, в драконьих яйцах дело или в муданжском иммунитете, но после этого эпизода у Азамата исчезают все симптомы, и к ночи он уже такой здоровый, что кровать трещит под напором. В хорошем настроении у моего мужа все жизненные показатели увеличиваются, хотя они и так немаленькие.
Поэтому на следующий день я разрешаю ему вместе с нами полчасика побеситься в снегу, а потом после обеда еще часок покататься на лыжах. Но поскольку его голос в телефоне перестал звучать хрипло и гнусаво, на третий день нас все-таки выдергивают в столицу.
Хос заходит к себе домой, отнести месячный запас масла и сливок своим домочадцам, собирает там небольшой рюкзачок каких-то пожитков и отправляется с нами, трепеща в ожидании встречи с большим городом. Конечно, большим Ахмадхот можно назвать, только если никогда не бывать за пределами Муданга, ну так Хос и не бывал.
Арон сматывает удочки в прямом и переносном смысле. Для него и Аравата мы вызываем казенные унгуцы, потому что Арават уезжает к себе в Худул, а Арон везет с собой все наловленное и настрелянное и с нами никак не поместится.
Хос на заднем сиденье с тоской глядит в окно и тихонько поскуливает, провожая взглядом родной лес.
– Че ноешь? – пихает его Кир. – Вернешься еще. И ваще, тебя никто не заставлял.
– Зна-аю, но гру-устно, – протягивает Хос. – Хочу быть обратно маленьким.
– Да ну, мелким быть тоска. А так ты будешь крутым, и у тебя будет куча денег!
– Большая куча? – без особого интереса спрашивает Хос.
– Большая!
– Тогда большую нору надо рыть? – озабоченно интересуется Хос.
Мы все переглядываемся. Ох, не подготовлен кто-то к человеческой жизни…
– Так, – постановляет Кир. – Ты вообще деньги видел?
– Не-а.
Кир извлекает кошелек и вытрясает из него кучку монет разного достоинства.
– Гляди. Вот эти крупные, эти мелкие.
– Они же одинаковые…
– Да не по размеру, балда!
Полет выдается насыщенный.
Поселить Хоса мы решаем во дворце, потому что так безопаснее и проще. Тут и недоброжелатели не доберутся, и мы приглядим, чтобы не отчудил чего. Дворцовые слуги, правда, будут не в восторге, но никто ведь не обещал им, что будет легко, правда же?
На посадочной площадке нас встречают знакомые лица: Эндан и Дорчжи. Второй горделиво выпячивает грудь, на которой болтается новенький хом в виде носорога. Подозреваю, что невеста была не в восторге, но что делать, хом выбирает духовник. Алэк с интересом рассматривает новых знакомых.
– Здравствуйте, Белая госпожа! – радостно выпаливает Дорчжи.
Эндан его подталкивает и тоже здоровается:
– Добрый вечер, Хотон-хон.
– А я можно не буду формальничать? – тут же просит Дорчжи.
– Можно, – разрешаю я. – Здравствуйте, ребята, я вас что-то давно не видела. Вы разве с Экдалом больше не летаете?
– Да мы бы летали, – протягивает Эндан, – да только он с женой на Землю поперся неизвестно на какой срок. А жить как-то надо. Где наш подопечный-то?
– Тут. – Азамат поводит рукой в сторону унгуца.
Там происходит нечто странное. Судя по всему, Хос отказывается вылезать, а Кир его уговаривает. Заметив это, Азамат открывает купол унгуца полностью, так что кабина перестает казаться надежным местом. Хос подскакивает, прижимает уши и, пригнувшись, выпадает через борт, оглядываясь, куда бы сныкаться.
– Хо-ос, ты чего? – озабоченно спрашиваю я.
– Пахнет, – шипит Хос. – Ужасно.
– Ну так пойдем домой скорее, там вкусно пахнет.
Он не особо обращает на меня внимание, но, к счастью, хотя бы никуда не бежит.
– Чего ты тут нюни разводишь, как девчонка?! – возмущается Кир. – Вон, смотри, даже твои телохранители ржут над тобой, тоже мне кот!
Хос, в отличие от людских подростков, на такое вообще внимания не обращает. Кот там, кошка, перед опасностью все равны. Но к телохранителям осторожно принюхивается, прижимая к животу свой рюкзачок.
– Здоровья вам, – сделав серьезное лицо, произносит Эндан. – Я Эндан. Мы с Дорчжи будем вас охранять. Можете на нас рассчитывать.
Видимо, Азамат сделал им внушение, чтобы говорили попроще, хотя Хос, по-моему, не очень слушает.
– А где дом? – нервно спрашивает он.
– Да вот, прямо перед тобой, – кивает Азамат.
Хос моргает, таращась на дворец, потом оглядывается.
– Не понял.
Дорчжи не сдерживается и прыскает, заставив Хоса подпрыгнуть и поднять дыбом шерсть на голове.
– Вот эта огромная хреновина и есть дворец, дубина ты, – доходчиво поясняет Кир.
– Вот эта ледяная? – удивляется Хос, даже немного разгибаясь.
– Она не ледяная, она стеклянная. Пошли уже, долго ты нас тут будешь морозить?
Хос нерешительно шагает вперед и, когда мы все двигаемся следом, прилипает к Азамату, путаясь у него под ногами. Только боевая выучка позволяет моему супругу ни разу не наступить на лапы.
Движемся мы медленно, потому что Хос обнюхивает каждый метр пути. В лифте он выглядит так, как будто вот-вот грохнется в обморок. Мы с Азаматом переглядываемся в том смысле, что, возможно, это была не самая лучшая затея. Только Кир ни разу не усомняется в правильности ситуации и, поливая бедного кошака кудрявыми эпитетами, заставляет его идти вперед и слушаться.
Попав на жилой этаж, Хос методично четыре раза обнюхивает все  помещения, прежде чем выбирает себе комнату. Телохранители при этом ходят за ним по пятам, потому что им так положено, и от этого Хос тоже не в восторге. Но, как справедливо замечает Азамат, надо сейчас привыкать, чтобы на выездах не шарахаться. Инструктаж по использованию сантехники мы дружно сваливаем на Кира. Ему как-то удается добиться от Хоса понимания. Короче говоря, к ужину мы устаем так, как будто целый день разгружали кирпичи. Алэк вообще засыпает некормленым.
А на ужин к нам приходит Алтонгирел, и выглядит он так, что я начисто забываю про все прочие неурядицы.
Он желтовато-бледный, с запавшими щеками, темными кругами под глазами, всклокоченные волосы как будто давно не мыты, одет небрежно, в смесь земной и муданжской одежды, что вообще-то считается на планете дурным тоном. Хоса и телохранителей он просто не замечает, хлопается в кресло и принимается буравить взглядом журнальный столик, на котором сервирован чай.
Азамат быстро делает знак парням, чтобы удалились вместе с Хосом в его новую комнату. Кир и сам понимает, что ему тут не место, и резво сматывается гулять. Мы садимся напротив духовника и ждем, что последует.
– Я всегда подозревал, что Совет хочет моей смерти, – начинает он. – Но с этим принятием сана уверился окончательно.
– Каким еще принятием сана? – хмурится Азамат. – Кто принимает?
– Ах да, ты же не знаешь, – отмахивается Алтонгирел. – Я поговорил со всеми. До единого. Со всеми Старейшинами-духовниками на этой планете. Лично, по телефону, по Сети. Все триста сорок два отказались взять Айшу в обучение.
– Ох, как плохо-то, – печалится Азамат. – А ведь я просил, специально проследил, чтобы все духовники получили рассылку с моим обращением, где изложил все преимущества ее правильного обучения… Вот лентяи, не могут хоть немного поработать в непривычной области! А еще рассказывают, что трудятся на благо планеты! – Он мотает головой и раздувает ноздри, я даже удивляюсь: он никогда раньше так не злился на Старейшин. – У тебя есть какие-нибудь идеи, как поступить?
– Я принимаю сан Старейшины и беру ее сам, – мрачно отвечает Алтонгирел.
Мы с Азаматом уставляемся на него.
– Как принимаешь? – не понимаю я. – Там же возраст…
– В сорок лет сан дают автоматически, – поясняет духовник утомленным тоном. – Но его можно получить и раньше, если пройти определенные испытания, которые назначает Совет Старейшин.
– И каковы эти испытания? – подозрительно спрашивает Азамат, а я начинаю догадываться, почему Алтоша так выглядит.
– Ну, – духовник машет рукой, – моцог там, ночное бдение, серия разных предсказаний… отзывы опеки.
– Отзыв я тебе напишу, – быстро говорит Азамат. – Конечно, я больше не в твоей опеке, но ведь был много лет.
– Можешь не трудиться, – уныло произносит Алтонгирел. – Отзывы я уже собрал, все отличные. И вообще, мне все это не составляет труда.
– А по тебе не скажешь, – бурчу я.
– Это нормально, говорю же, моцог, бдение… Но это уже все позади. Осталось всего одно испытание.
Его голос звучит все выше и менее уверенно, и под конец мне вообще кажется, что он сейчас заплачет.
– Какое? – очень настороженно спрашивает Азамат.
Алтонгирел молчит, потом внезапно запрокидывает голову, несколько раз шумно вдыхает, закусывает нижнюю губу, подается вперед, сжав кулаки добела, и выдыхает:
– Я должен поведать свою самую страшную тайну последнему человеку, которому я бы ее рассказал по своей воле.
Азамат сочувственно треплет его по плечу.
– А что, – интересуюсь я, – предполагается, что у всех духовников, которые метят в Старейшины, есть страшные тайны?
– Это индивидуальное испытание, идиотка, – поясняет Алтоша, зыркнув на меня из-под всклокоченных косм.
– А-а, – понимаю я. – Ну и кто этот человек?
Духовник молчит, глядя в пол.
Азамат сжимает его плечо сильнее и тихо спрашивает:
– Это Лиза, да?
Алтонгирел обреченно кивает.

Глава 12

Мы с Алтонгирелом заходим в одну из пустующих гостевых комнат и плотно закрываем дверь, оставляя Азамата нервничать снаружи. Духовник категорически отказался посвящать в свою страшнейшую тайну еще и его, дескать, я-то последняя, с кем он хочет ею делиться, а Азамат – предпоследний и в условиях испытания не значится.
Поскольку комната не используется, то в ней и нет ничего, кроме ковра на полу. На него-то мы и садимся лицом к лицу, скрестив ноги.
И сидим.
Минут через пять я решаю, что дала Алтоше достаточно времени на то, чтобы собраться с силами и мыслями, и пора бы уже ему что-нибудь сказать.
– Если ты хочешь подумать еще пару дней, нам не обязательно все это время тут сидеть, – говорю.
Он немедленно строит зверскую рожу и огрызается:
– Будешь поторапливать, дольше будем сидеть! Мне надо сегодня с этим закончить, иначе все моцоги сначала начинать придется.
Я окидываю взглядом его изнуренную физиономию и решаю, что такого допускать никак нельзя, может и не выдержать.
– От того, что мы тут просидим несколько часов, тебе не станет легче. Может, я каких-нибудь наводящих вопросов позадаю? Чтобы не так резко?..
– Вот еще твоих вопросов мне не хватало! – рявкает Алтонгирел, снова таким сломанным тонким голосом, как будто с трудом подавляет истерику.
– Успокоительного? Водочки? – предлагаю я.
– Нельзя, – отрезает он. – Иначе я бы с этого начал.
Мы сидим молча еще несколько минут. Алтонгирел сопит все громче, но слов так и не произносит.
Я начинаю обводить пальцем узор на ковре между нами. Мне кажется, что духовник следит за моим пальцем, но сквозь волосы плохо видно.
– Знаешь, когда мне было шестнадцать, – говорю я, – я начала курить тайком от мамы. А еще я по ночам сбегала из дома через окно и шла к приятелю пить коньяк. Паршивый такой, дешевый коньяк. У приятеля часто были гости, в основном мужики лет по сорок. Мне тогда казалось, что это ужасно много, и я очень гордилась, что они мной интересуются. Правда, однажды у одного из них по пьяни прихватило сердце, и никто, кроме меня, не знал, что делать. Я-то к тому времени специальность выбрала… В общем, я в них разочаровалась и перестала туда ходить.
– Ну и зачем ты мне все это рассказываешь? – уныло спрашивает Алтонгирел, тоже принимаясь водить пальцем по узору.
– Я думаю, ты догадываешься.
– Хочешь сказать, это твоя самая страшная тайна?
– Не знаю. – Я пожимаю одним плечом, как Кир. – Я много всяких глупостей делала. Наверное, эта не сильно хуже других. Но мама об этой до сих пор не знает.
Алтонгирел рывком головы откидывает назад свои замусоленные патлы и прожигает меня взглядом. Глаза у него блестят, губы трясутся.
– Если ты думала, что мне это облегчит задачу, ты ошиблась. Хотя, может, и нет. Если накуриться и напиться – это худшее, что ты сделала в своей жизни, то все именно так, как я и полагал.
– Что все? – негромко интересуюсь я.
– Все, – сдавленным голосом отвечает он. – С первого момента, как я тебя увидел, я тебя презирал, потому что ты баба и инопланетянка, а все бабы – стервы, и все инопланетяне – тупые придурки. А я великий духовник, всегда все делал правильно. Поэтому могу плевать на тебя и рассказывать людям, как им жить.
– Так, – киваю я. – И теперь тебе приходится рассказать мне о чем-то, что ты сам сделал неправильно, да?
– Именно. – Алтонгирел опускает глаза и шумно втягивает носом воздух. – Ты мне только что рассказала о чем-то, что ты делала неправильно. Так вот, твое неправильно по сравнению с моим неправильно – это такой мизер, что я прямо готов кататься по полу от смеха. Но это хорошо, что ты рассказала, потому что я раньше сомневался, имеешь ты моральное право об меня ноги вытирать или нет. А теперь точно знаю, что имеешь, вот и раздумывать нечего.
Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь успокоительное, что полагается говорить в таких ситуациях… Например, что не мое дело его судить или что позорный с его точки зрения поступок в моем мире может вовсе и не казаться предосудительным. Но Алтонгирел не дает мне вдаться в морализм, резко выпалив:
– Я убил свою мать.
Я с полсекунды смотрю прямо перед собой, все еще витая мыслями где-то в высоких материях и прикидывая, что я могла услышать или понять неправильно. Молчание затягивается, и я не нахожу ничего лучшего, чем попросить развития темы.
– И как это случилось?
– Сволочь ты! – выплевывает он, заставив меня поднять на него удивленный взгляд. Я вроде ничего предосудительного не сказала…
– Я тебе сказал главное, так отстань! – выкрикивает он.
– Насколько я помню, Совет Старейшин велел тебе «рассказать» свою тайну, а не обозначить. Ты уверен, что они примут это как выполненное испытание?
– Приняли бы, если бы ты не спросила! – бесится он. Бледный, с перекошенным лицом, он выглядит совсем жутко, мне хочется его пожалеть и успокоить, но теперь я далеко не так уверена, что его тайна для меня ничего не значит, как несколько секунд назад. Он меж тем продолжает: – Я тебя прошу, отстань, если ты хоть немножко человек, сожри это и не требуй больше! Или ты решила начать мстить прямо сейчас и выпотрошить меня за все мое хамство?
Я принимаюсь жевать нижнюю губу.
С одной стороны, я его понимаю. Я – официально последний человек, которому он хотел об этом рассказывать. Конечно, ему не улыбается выворачивать душу передо мной.
Но с другой стороны, судя по всему, Азамату он об этом не говорил. Эцагану тоже вряд ли. На психоаналитика, к которому он ходил на Гарнете, и вовсе надежды мало. Значит, уже много лет держит в себе, и как бы оно не рвануло. Сколько ему там было, восемь лет? Ничего удивительного, что он такой псих.
С третьей стороны, кто знает, что стоит за его словами. Я не знаю, как именно умерла его мать. Если это было преднамеренное убийство, должен быть суд. Пусть ему было восемь лет, но он же явно считает себя виноватым. Если бы его судили и оправдали, ему бы стало легче. Возможно, даже если бы его судили и наказали, например, изгнанием на пару лет или какими-нибудь общественными работами, это бы ему помогло. Ну и вообще, преднамеренное убийство в восемь лет – это страшно, я хочу сказать, какая бы там ни была мать, если он тогда был на это способен, то что сейчас?..
Возможно, он был в состоянии аффекта. В таком случае ему надо следить за эмоциональным фоном, что-то принимать, чтобы такое не повторилось. Конечно, если он подвергался регулярному домашнему насилию, сейчас ситуация совсем другая, и он вряд ли так сорвется, но лучше подстраховаться.
Еще один вариант – что это вообще был несчастный случай, в котором он себя винит. На Алтонгирела это не очень похоже, но, возможно, как раз его самолюбие развилось как защитный механизм против чувства вины. В таком случае ему показан комплексный курс психотерапии, и конечно же нужно, чтобы все близкие знали, в чем дело, и помогли ему свыкнуться с мыслью, что он не виноват.
Короче говоря, оставлять этот вопрос невыясненным я не готова. У меня, в конце концов, двое детей и муж, которые доверяют этому человеку. Я имею право знать, не представляет ли он опасности.
– Прости, – вздыхаю я. – Но я хочу знать подробности.
– Сука, – шипит он.
Я подавляю порыв сказать, что это для его же блага. Самая та фраза, чтобы он сорвался. Зайдем с другой стороны.
– Я помню, ты как-то раз проговорился, что она тебя била. Это связанные вещи?
Он несколько раз шумно вдыхает, потом неожиданно говорит:
– Знаешь, как я познакомился с Азаматом?
Я мотаю головой.
– Учитель в клубе заболел, и занятие отменилось, – с ненавистью начинает он. – Я не мог пойти домой, потому что мать бы никогда не поверила, что я не прогуливаю. И Арон позвал меня к себе. Потом пришел Азамат и спросил, кто меня так избил. Я сказал, что я неуклюжий и часто падаю. Азамату было одиннадцать, но он все понял, сходил к моему учителю и поговорил с ним. На следующий день учитель пришел к моему отцу и заставил его взять меня к себе, дескать, пора уже, четыре года парню. Отцу на меня было вообще наплевать, но он не хотел ссориться с уважаемым человеком. Два года я жил с отцом – официально, на самом деле я почти все время торчал у Азамата. Его отец был не в восторге, но Азамат всегда ему говорил, что я хороший мальчик.
Он сглатывает и переводит дух, глядя в сторону. Первая попытка продолжить не увенчивается успехом: голос его не слушается. Справившись с комком в горле, он все-таки рассказывает дальше.
– До шести лет я так жил. А потом отец умер. Он был у матери днем, вернулся и сказал мне, что она подобрела, мол, сама ему подала чай, как он любит. Утром он не встал к завтраку. Я заглянул в спальню – он был уже холодный, на губах пена. Я никому ничего не сказал, потому что мать забрала меня к себе. Я никогда больше не ел и не пил дома.
Я подумываю, не остановить ли его. В конце концов, клиническая картина мне вполне ясна, незачем мучить беднягу дальше. С другой стороны, раз уж он разговорился, пускай выговорится, когда-то надо ведь. Такое нельзя держать в себе. Про смерть отца он Азамату намекал, конечно, но… Короче, пока я думала, он стал рассказывать дальше, но я на всякий случай беру его за руку. Он не сопротивляется, кажется, даже не замечает.
– В тот день я поздно проснулся, спустился в гостиную. Мать лежала на полу, тяжело дышала и держалась за грудь. Прохрипела, чтобы я бежал за целителем. Я закрыл все ставни, оделся, вышел, запер дверь. Огородами пробрался на заброшенную башню. И просидел там весь день, глядя на город, не шевелясь. Уже в темноте слез, пришел к Азамату. Он мне и сказал, что мать умерла и бояться нечего… Точнее, он-то думал, это для меня трагедия… – У него снова начинают дрожать губы. – Он-то свою мать любил. Да ты ж знаешь, он и сейчас… И он думал, я так же… – Он всхлипывает несколько раз, сжав кулаки, сдавливает мои пальцы, не замечая. – Обнимал меня, успокаивал… А я только смог сказать, что меня не было дома, когда это случилось. Понимаешь ты?! – Он уже весь трясется, слезы льются в два ручья. – Он не знает! Никто не знает! Они все меня жалели! Азамат уговаривал отца взять меня в семью, получил за это двадцать раз ремнем, не успокоился, пошел к Унгуцу, и тот обежал всех Старейшин, чтобы они разрешили мне жить одному дома. А я этот дом хотел сжечь! Это был ее  дом! Понимаешь, сколько во мне благодарности этим чудесным людям?! Я всю жизнь вру Азамату, всю жизнь!!! – Он срывается на вопль. – И да, я тебя презирал, ты же баба, шакалье отродье, ты же все делаешь не так, а я все делаю правильно! Ты же сгубишь Азамата, а я, конечно, только благо в его жизнь приношу! Двадцать раз ремнем! И он все равно пошел просить за меня, хромая, потому что как же – у меня же мать умерла! А я!.. Это я ее убил!!! Понимаешь ты, шлюха, а ты мне рассказываешь, что мать – это святое, что она и обнимает по-особому! А я вот такой неблагодарный засранец!!! Нравится тебе все это слушать, нравится?!! Отдохнула душой, отомстила, полюбовалась, как я соплями умываюсь?!!
Я тяну свои пальцы из его мертвого захвата, и он только сейчас замечает, что держит их. Его лицо искажается – хотя куда уж.
– Что, противно? – успевает выговорить он, прежде чем я обхватываю его за плечи и притягиваю к себе, прижимая, как Хос свой рюкзак.
Алтонгирел недоуменно всхлипывает, пытается меня отпихнуть, потом обвисает и тихо плачет, уперев подбородок мне в плечо.
С моей стороны это был почти что жест отчаяния. Я не знаю, что ему сказать. Я так надеялась, что это окажется несчастный случай, и можно будет со спокойной душой сказать ему, что он ни в чем не виноват. И в некотором смысле он и правда не виноват – несовершеннолетняя жертва домашнего насилия, знал, что мать убила отца, боялся ее… По земным законам он конечно же невиновен. С другой стороны, восемь лет – это только на год младше Кира. На долгий муданжский год, и все же это не земные восемь лет. Он полностью осознавал, что делает и зачем. Пусть она того заслуживала, но убивать людей все равно плохо. Да, он не убил ее непосредственно, но отказал в помощи, зная и даже, судя по всему, надеясь, что она умрет. Если бы он сбегал за целителем, с большой вероятностью, она бы все равно умерла – муданжские целители бессильны перед сердечно-сосудистыми заболеваниями и не умеют заводить остановившееся сердце. Это все так. Но Алтонгирел не знал, что целитель не помог бы. Он даже сейчас не знает, иначе сказал бы, что, мол, все равно толку бы не было. Более того, вина, которая его мучает, в большой степени – за то, что Азамат из-за него был наказан, и вообще за ложь, за то, что обманул хороших людей. Не за сам поступок. И опять же, я не могу его осуждать, но и отмахнуться, как от незначительной мелочи, тоже не могу.
У меня пухнет голова.
Одиночество нашей скульптурной группы нарушает Азамат, тихонько постучавший в дверь и получивший мое столь же тихое разрешение. Он застывает на пороге, озабоченно оглядывая безвольную фигуру Алтонгирела, навалившегося на меня чуть не всем весом. Я показываю взглядом, чтобы Азамат что-нибудь с ним сделал. Он подходит, сгребает полегчавшего от моцогов Алтонгирела в охапку и выносит в гостиную. Я с трудом поднимаюсь на отсиженные ноги и топаю следом, стаскивая на ходу промокший насквозь диль.
Оказавшись на диване, Алтонгирел скручивается бубликом и утыкает нос куда-то между диванными подушками.
– Что он тебе рассказал? – спрашивает Азамат.
Я мотаю головой.
– Надеюсь, он когда-нибудь сам с тобой поделится, – говорю.
– Не надейся, – бубнит мрачный голос из подушки.
– Мне кажется, Азамат имеет право знать, – замечаю я.
– Ну так и расскажи ему сама, – предлагает духовник. – Давай, оттопчись на мне как следует.
– Не будь идиотом, – огрызаюсь я. – Естественно, я ничего не скажу.
– Конечно, – хрипло подхватывает духовник. – Потому что ты такая хорошая .
Я тяжело вздыхаю.
– Где Эцаган? – спрашиваю я. – Надо его отвести домой…
– Сидит дома и кусает ногти, – отвечает Азамат. – Сейчас позвоню ему.
– Правильно, можешь и ему тоже рассказать, – продолжает сходить с ума Алтонгирел, не вынимая головы из подушек. – А то он меня слишком любит.
– Звони быстрее, – советую я, – пока я ему не врезала.
– Так врежь, что тебе мешает? Или ты думаешь, что так поступать безнравственно ? – бубнит духовник.
Азамат озадаченно косится на меня.
– Его несет, – пожимаю плечами. – И я не знаю, что с этим делать.
Нам приходится выслушивать Алтонгирелов бред еще минут десять, пока Эцаган добирается до дворца. И хорошо бы это был полный бред, а то каждая фраза из меня душу вынимает. Азамат видит, что я принимаю это близко к сердцу, и тоже переживает.
Наконец наше кудрявое спасение возникает на пороге.
– О боги!.. – выдыхает Эцаган, кидаясь к помятой горке подушек, которую представляет собой Алтонгирел. – Ты чего, что с тобой?
– Не трогай меня, запачкаешься, – поступает ответ.
Я закрываю лицо руками. Гребаная рефлексия, ну почему я просто не убедила его, что он ни в чем не виноват?! Теперь еще и Эцагану достанется, а вонять Алтонгирел умеет долго и забористо.
– Что он вам рассказал? – обескураженно спрашивает меня Эцаган.
– Да не могу же я это пересказывать! – выпаливаю я. – Ты ведь знаешь, что это его самая страшная тайна!
– Она правда такая страшная? – расстроенно говорит он.
Ну и что мне отвечать?! Нет? Но она кошмарная! А если скажу да – Алтонгирел решит, что я и правда считаю его убийцей.
– Да дерьмо это, а не тайна! – рявкаю я, скрещивая руки на груди. – И не задавай мне таких вопросов больше!
– Но, Лиза, – он просительно делает бровки домиком, – я ведь ничего не знаю! Что мне с ним делать?
– Я не знаю, – развожу руками. А что я могу ему посоветовать? Любить его таким, какой он есть? Так я без понятия, как бы Эцаган отнесся к правде. У него у самого никого из родителей нет в живых, не знаю, как так получилось. За Азамата я вполне уверена: он бы простил все. Во-первых, он вообще всем все прощает, во-вторых, он видел, что там была за ситуация. А про Эцагана я не знаю…
Он сидит и беспомощно оглядывается на нас, поглаживая Алтонгирела по плечу.
– Можно тогда хотя бы спросить, – говорит он, поняв, что от нас помощи не дождется, – Айша у вас?
– Не-ет, – мотает головой Азамат. – А она не дома?
– Нет, – хмурится Эцаган. – Она ушла через несколько минут после Алтонгирела.
В подушках резко возникает шевеление, духовник выкапывается и садится лицом к миру.
– Почему ты ее отпустил?!
– Интересный вопрос, – защищается Эцаган. – А что, я должен был ее к печке привязать? Я думал, она пошла за тобой, как обычно.
– Что значит «как обычно»? – моргает Алтонгирел.
– То и значит. Она уже полдюжины дней за тобой хвостом ходит, как ты начал к принятию сана готовиться… Ты не замечал?
– Нет, – странным голосом говорит Алтонгирел. – А зачем?
– Кто ее знает, – пожимает плечами Эцаган. – Ее ж не спросишь. Ну я так думаю, она за тебя переживает, ты же не ешь и не спишь. Ты когда уходишь в свой дом обряды проводить, она сидит у меня под полкой с бормол и, по-моему, молится. Молча, конечно, но выглядит так.
Алтонгирел стискивает зубы и со свистом втягивает сквозь них воздух.
– Азамат, скажи, чтоб поискали вокруг дворца, если она и правда за мной ходит, должна быть рядом.
Азамат послушно звонит на охрану и дожидается результатов осмотра. Никакой Айши.
– Я пойду ее искать, – решительно заявляет Алтонгирел, вставая с дивана и пошатываясь.
– Куда ты пойдешь?! – восклицает Эцаган. – Ты шесть дней не ел, на ногах не стоишь, весь в слезах, а там снег и мороз!
– Ты что, не понимаешь, что я это все ради нее делаю?! – внезапно истерически орет духовник. – Я даже не знал, что она за мной ходит! Конечно, я не знал! Это же я!!! Если окажется, что она пошла за мной и что-то с ней случилось, я…
– Ты пойдешь и замерзнешь насмерть! – в тон ему заканчивает Эцаган, загораживая проход. – Очень хорошо сделаешь, нам всем станет намного лучше! Айше в особенности!
– Да, лучше! Ты вообще не знаешь, с кем связался! Отойди, ты не имеешь права меня не пускать!
– Никуда я не отойду, я твоя пара и обязан следить, чтобы ты сам себе не навредил!
– Значит, ты больше не моя пара! – выплевывает духовник.
Повисает звенящая тишина.
– Алтонгирел, – говорю я, – если ты так хочешь получить в глаз, то давай я дам тебе в глаз, и ты перестанешь издеваться над людьми, которые тебя любят.
– Ну ты-то должна понимать! – Он разворачивается ко мне, с трудом удерживая равновесие. – Они любят не того, кто я есть! Они не знают, кто я! Вот он. – Духовник кивает на Эцагана, который стоит, опустив руки, и сам чуть не плачет. – Он пришел ко мне, думая, что я такой крутой и великий, что он найдет во мне поддержку и наставление. Подумай! Во мне! А я дерьмо и ни на что не гожусь! Так пусть он об этом знает!
– Ты идиот, – тоненьким голосом выдавливает Эцаган. – Я к тебе пришел, потому что у тебя был такой потерянный взгляд… А я просто хотел, чтобы ты иногда улыбался.
Алтонгирел вытаращивается на него. Я закрываю глаза ладонью. Право слово, немая вроде бы одна Айша, а поговорить не может никто.
Азамат оказывается самым разумным. Он звонит Киру и спрашивает, не видел ли тот Айшу.
– Конечно, видел, – доносится голос ребенка из телефона. – Вот она, рядом сидит. А что, уже можно идти домой? Ритуалы кончились?
– Погуляйте еще немножко, – вздыхает Азамат.
Алтонгирел рушится на диван, как вода из ведра. Упирается взглядом в пол.
Эцаган, шмыгая носом, осторожно подсаживается с краешку.
– Ты правда меня прогоняешь?
Алтонгирел косится на его носки, потом на мои.
– Лиза, объясни ему.
– Сам объясни, – фыркаю я. – Ты тут уже столько наговорил, что терять нечего. Расскажи ему все, и пускай сам решает, нужен ты ему или нет.
Алтонгирел снова косится на Эцагановы носки. Голубенькие, под цвет диля. С надписью «Просто сделай это».
Видимо, надпись его убеждает.
– Я убил свою мать, – пропадающим голосом произносит он.
Я поджимаю губы: пояснять он явно не собирается.
– Давай называть вещи своими именами, – предлагаю я. – Ты оставил ее умирать.
Слева от меня движение – это Азамат садится рядом с Алтонгирелом и кладет ему руку на плечо.
– Я знаю, как она с тобой обращалась, – тихо говорит он. – Она тебя довела. Это не твоя вина.
Выйдя из первоначального ступора, Эцаган поднимает брови.
– Ты поэтому так повернулся на том, чтобы пристроить Айшу?
– Повернулся?! – фыркает Алтонгирел. – Ты что, не понимаешь? Это, возможно, единственный мой шанс в жизни сделать что-то хорошее взамен… Тем более она девочка! Я убил одну женщину, я должен спасти другую!
– Хвала богам, – вздыхает Эцаган. – Я уже шакал знает что думал, отчего тебя так надирает взять ее в ученицы.
– Ты думал, я позарился на девчонку?! – с неподдельным отвращением цедит Алтонгирел. – Меня тошнит от одного вида женщины! Я когда смотрю на женскую грудь, я только думаю о том, как она колыхалась у матери, когда она хрипела, чтобы я позвал целителя.
Эцаган смотрит на него с незамутненной жалостью.
– Бедненький мой… – И гладит по щеке. – Теперь я все понимаю.
– Ты понимаешь, что я не могу быть для тебя достойной парой? Ты красивый благополучный мальчик, как с картинки. Тебе нужен кто-то такой же. А не я, с моими бедами и мозгами набекрень.
– Как раз ты-то мне и нужен, – тихонько возражает Эцаган. – Я именно что как с картинки, без подписи и без смысла. Я долго искал, куда бы пристроить свою жизнь, чтобы от нее был хоть какой-то толк. И нашел тебя.
Я тихонько привлекаю внимание Азамата, и вместе мы на цыпочках выходим в коридор. Он переводит дух.
– Думаешь, они помирятся?
– Боюсь сглазить, но… Если Эцагана интересует не гламур, а наоборот, то не вижу, почему нет. Если уж он до сих пор терпел Алтошины выходки…
– Я, кстати, и сам думал, что его в Алтонгиреле привлекает, как ты выражаешься, гламур. Хотя уж я-то мог бы заметить… Ты сама-то как? Не обижаешься, что я его простил?
– А мне-то чего обижаться? Эта курва очень постаралась вырыть себе могилу. Другой вопрос, что такие дела должны решаться в суде, а не травмировать человека на всю жизнь. Но, насколько я понимаю, в муданжском законодательстве нет статьи за домашнее насилие?
Азамат раздувает ноздри.
– Я создам прецедент.
– В смысле?
– На Судном дне. Попрошу Эцагана раскопать и привести на суд семью с подобными проблемами. Думаю, будет несложно, тем более что он сейчас очень высоко мотивирован. Разберу по косточкам и вынесу вердикт. Чтобы знали, что отныне это наказуемо.
– Ты только не торопись, а то Эцаган со своей мотивацией тебе полпланеты приведет.
– Я дам ему остыть немного, – кивает Азамат. – И себе заодно. И чтобы никто не провел параллелей между испытанием Алтонгирела и внезапно поднятым вопросом домашнего насилия. Ладно, пошли, что ли, в кухню, к Хосу. Да и Киру уже пора возвращаться.
– А что Хос делает в кухне? Он же вроде у себя в комнате был?
– Он на нервной почве опять проголодался, к тому же на кухне запахи нестрашные, – усмехается муж, добывая телефон.
Хос на кухне занят, он в кошачьем обличье сидит на подоконнике и внимательно следит за снующими под окнами машинками, время от времени пытаясь схватить их лапой, как будто это букашки на стекле. Телохранители по обеим сторонам от него переглядываются и давятся смехом.
– Хос, ты чего? – усмехаюсь я. – Там же стекло!
Он оборачивается, радостно поднимает уши и превращается, одновременно спрыгивая с подоконника.
– О, вы пришли! А что это за штуки там?
Азамат пускается в объяснения, что такое машина и зачем она нужна. Через несколько минут подгребают Кир с Айшей, припорошенные снегом.
– Где вы были-то? – спрашиваю.
– У моста на тарзанке, – пожимает плечами Кир. – Я просто подумал, нам лучше не мешаться под ногами…
– Ты, в общем, был прав, но мы Айшу потеряли. Алтонгирел уже собирался идти ее искать лично, а ты видел, в каком он был состоянии.
Айша виновато вжимает голову в плечи.
– Да ты-то ни при чем, – заверяю я ее быстро. – Ты же ни позвонить, ни написать не можешь. Просто он о тебе заботится, а сейчас ему не очень хорошо. Но это не из-за тебя, – добавляю я, подумав.
– Лиза, – Азамат кладет руку мне на локоть, – я думаю, на сегодня хватит подобных разговоров. Давай лучше чаю выпьем, дети-то замерзли, наверное…
Я нахожу в морозильнике противень с налепленными впрок сырыми плюшками и отправляю его в духовку. Вскорости мы все сидим за столом и предаемся чревоугодию. Кир учит Хоса пить из пиалы как человек. Тот уже пролил на себя полчашки молока и все лицо искупал. Айша хихикает, Хос фыркает и облизывает себе нос длинным языком.
– Ничего у тебя язык дотягивается! – с уважением замечает Дорчжи. – У меня так никогда не получалось.
И демонстрирует.
Кир тоже высовывает язык, у него подлиннее, но все равно до кончика носа не достает. Эндан хохочет и тоже пробует, но у него нос слишком короткий.
– Мальчики, – укоризненно говорит Азамат, – ну не за столом же! И вообще…
– Твоя очередь, – говорю я, предъявляя общественности свой собственный язык. У меня до кончика носа хватает.
– Ли-иза! – возмущается Азамат, но смех пересиливает. – Нет, твой рекорд я точно не побью. Ладно, подурачились, и хватит. Я вот, пока вы все были заняты, позвонил Унгуцу и поговорил с ним насчет клуба.
Кир садится прямее:
– И чего?
– Ну, он сказал, что если ты обещаешь взять на себя дисциплину, то он согласен.
– А как быть с тем, что я работаю? – озабоченно уточняет Кир. – Получается, все только со мной смогут в клуб ходить?
– Вот в этом, сынок, и проявляется, насколько ты хороший начальник. Руководить надо так, чтобы, когда ты отворачиваешься, все шло не хуже, чем когда ты смотришь. Я вот могу себе позволить уехать на несколько дней и знаю, что за это время ничего не рухнет. Конечно, отпускать меня не хотят, но и без меня работают как часы. Тебе нужно добиться того же, иначе ничего не выйдет.
– Ну, вообще, если я скажу им куда-нибудь не ходить, они и без меня не пойдут, – прикидывает Кир. – Но вот я не уверен, что они будут тихо сидеть и делать уроки без меня. Скучно же. Начнут беситься.
– Скучно с Унгуцем не бывает, – заверяет его Азамат. – Тут ты можешь на него положиться.
– Слушай, а не получится так, что все будут учиться целыми днями, а Кир – только по вечерам и скоро отстанет от остальных? – волнуюсь я.
– У Кира есть фора, – замечает Азамат. – Он уже умеет читать и писать.
– Вообще, я такой не один, – поправляет Кир. – Еще трое худо-бедно это умеют.
– Надо тебя на полставки перевести, что ли, – вздыхаю я. Ассистент он отличный, но надо ведь и о будущем думать.
– Ну-у, я хочу лечить! – расстраивается Кир.
– Милый, понимаешь, лучше тебе сейчас заняться общей подготовкой, а потом полетишь на Землю и там уже выучишься на целителя как следует. Иначе так всю жизнь и будешь ассистировать.
– А они правда мне разрешат учиться на целителя? – кривится ребенок. – С глухим-то именем?
– Ты же знаешь, что, кроме нас с Яной, все земные целители на Муданге – с глухими именами! Конечно, разрешат.
– Ну ладно, – уныло соглашается Кир. – Хоть на выезды-то возьмете меня?
– А как же! Я на выезде без тебя никак, – категорично заявляю я.
Кир расцветает:
– Тогда согласен!
– В таком случае, – резюмирует Азамат, – послезавтра собирай своих друзей – и к Унгуцу. Айша, тебя тоже касается.
Девочка недоуменно смотрит на него, потом на Кира.
– Ее же Алтонгирел учить собрался, – переводит Кир.
– Он собрался ее учить духовным искусствам, – уточняет Азамат. – И я не уверен, что ему хватит терпения на азбуку и арифметику. Не говоря уже обо всяких глупостях типа правил хорошего тона…
Меня разбирает смех. Да уж, это лучше от кого другого перенять.
Алтонгирел внезапно легок на помине. Судя по всему, он побывал в душе – волосы мокрые, а лицо сухое, да и одет он в Азаматов домашний диль, обернутый вокруг него вдвое. Эцаган входит следом, слегка подталкивая духовника, чтобы бойчее шевелился.
– Мы пришли поесть, – сообщает Эцаган. – Ритуалы окончены, моцоги тоже, Старейшины нам разрешили. Капитан, вы не против, что я в вашем шкафу порылся? Надо было во что-то чистое одеться…
– Да пожалуйста, – недоуменно улыбается Азамат. – Если вас не смущает, мне-то все равно…
Дорчжи суетливо обеспечивает Алтонгирела чаем с плюшками. Сказывается глухое имя: вообще-то он совершенно не обязан никого обслуживать.
Айша осторожно заглядывает своему новоиспеченному наставнику в лицо. Лицо усталое, но спокойное, что не может не радовать.
– Алтонгирел, мы как раз обсуждали, – вкрадчиво начинает Азамат, – что Айше неплохо бы походить в клуб, помимо обучения у тебя. Ты как на это смотришь?
– К кому? – без выражения спрашивает духовник.
– К Унгуцу.
Он кивает.
– Хорошо смотрю. Я бы вообще предпочел, чтобы она поменьше имела дело с психами вроде меня.
Эндан и Дорчжи переглядываются, Айша сникает.
– Во-первых, она вот сидит, – напоминаю я. – Прибереги свои заморочки для тех, кто знает, в чем дело, а то бедный ребенок еще решит, что ты не хочешь ее учить. Я понимаю, для тебя это долг и все такое, но она живой человек с чувствами.
– Я просто не хочу научить ее плохому, вот и все, – откликается Алтонгирел, убедительно притворяясь здравомыслящим.
– Ну знаешь! – фыркаю я. – Я вот, между прочим, не далее как этой весной человека убила. Что теперь, я не имею права говорить своим детям, что хорошо, а что плохо?
Алтонгирел смотрит на меня живо, как будто напрочь забыл об истории с джингошем.
– А что, тебя совесть мучает?
– Нет, – подумав, говорю я. – Это был несчастный случай, да и его намерения на мой счет были совсем не безобидными. Но все равно это меня не украшает. И если меня ребенок спросит, можно ли убивать людей, я скажу, что нельзя и что я была не права. Вот и все.
– Значит, все-таки мучает, – настаивает Алтонгирел.
– Ну почему? – возражает Азамат. – Все совершают ошибки, и я, и Эцаган, и Старейшины. Но мы же не рыдаем во сне и не срываемся на других из-за этого. Да, если бы было возможно, я бы многое в своей жизни исправил. Например, Кир бы ни дня не провел в приюте. Мне жаль, что так вышло, я бы многое отдал, чтобы это изменить. Но это не значит, что я не имею права наставлять его как отец сына. С другой стороны, вот твой бывший наставник, он-то уж точно никогда совестью не мучился. И что, ты хочешь сказать, что он хороший человек? Я согласен, признать свою неправоту и жить с этим – трудно, но это лучше, чем всю жизнь заниматься самобичеванием или, наоборот, притворяться, что ты безгрешен. Уж ты-то, духовник, а теперь и Старейшина, должен понимать такие вещи.
– Я тебя услышал, – тихо говорит Алтонгирел, и эта фраза кажется мне очень странной и нехарактерной в его устах. – Я попробую. Но Айше все равно стоит походить к Унгуцу, в конце концов, я понятия не имею, как учить ребенка писать и считать.
– Никто и не против, – улыбается Азамат. – Ну ладно, время позднее, вам уже домой пора, наверное?
– Капитан, а можно мы тут переночуем? – просит Эцаган. – Все?
– Да пожалуйста… А чего вдруг? Дома что-то не так? – хмурится Азамат.
– Нет, просто… – Эцаган пожимает плечами. – Тут у вас так тепло… И я не только про температуру.
Хос, который был занят обнюхиванием плюшки, оглушительно чихает.

Глава 13

Мы с Алэком в детской читаем сказки из книжки, в которой, когда открываешь страницу, надувные персонажи сами набирают воздух и становятся объемными, и тогда ребенок может их хватать и тискать, а они пищат.
– Динь-дон-ток! – заливается птичка, из которой Алэк вознамерился выжать сок, судя по усилиям.
– Ди-до-до! – радостно вторит ей ребенок.
Я зеваю, едва не откусывая ему голову. Тирбишева матушка идет на поправку, и я изо всех сил желаю ей скорейшего выздоровления, хотя и из корыстных соображений. Привыкла все-таки за шесть месяцев, что у меня и помимо ребенка какая-то жизнь есть, в особенности утренний сон.
У Алэка же энергия хлещет через край: книжка дочитана, надо срочно выплеснуть полученные эмоции. Ребенок просачивается у меня между коленками и как заводной ползет в угол, где хранится сложенный туннель. Ну что ж, я не сплю, так и остальным чтоб неповадно было…
Туннель у нас огромный, разветвленный, с окошками. В разложенном виде занимает всю детскую и половину гостиной. Ребенок, впрочем, не дожидается, пока я расставлю все, а смело ползет внутрь, выскакивает с другого конца и требовательно пищит, чтобы я скорее уже ставила следующие сегменты. Заодно выясняю у него, куда ставить: направо, налево? В результате получается такая паутина, что я бы там внутри давно померла от клаустрофобии, несмотря на окошки, а ребенок ползает кругами и восьмерками, сообщая о своем местонахождении радостным визгом. Моей паранойе, правда, этого недостаточно, поэтому у нас туннель с детектором и выводит мне на планшет карту со светящейся точкой – где искать чадушко, если оно там, скажем, заснет.
Кир с Айшей возвращаются с прогулки с Филином. Зимой на снегу он не пачкается, и я разрешаю пускать его в жилую часть без предварительной санобработки. Туннель, впрочем, Филину не нравится: у него паранойя получше моей, так что он принимается скакать через цветную трубу там и сям, гавкая и пытаясь выкурить Алэка на воздух. Не на того напал, у меня норный ребенок. Он радуется, хохочет и быстро-быстро убегает. Филин пытается пролезть в окошко, но габариты не позволяют, все-таки дворцовых собак хорошо кормят.
– Ну че ты орешь! – возмущается Кир. – Зайди с торца и ползай там сколько влезет! Ну во-от, смотри!
Кир подводит пса ко входу в туннель, Филин со всем пастушьим рвением туда ныряет… скулит, пятится и поджимает хвост.
Кир на всякий случай заглядывает внутрь – там ничего.
– Ты норки испугался? – презрительно спрашивает он.
Филин прижимает уши и выглядит пристыженным.
Айша хихикает и тоже заглядывает в туннель, а потом и залезает внутрь. Ей это несколько легче, чем Филину, по размеру. Пес в ужасе заходится лаем, пытаясь донести до хозяина, что происходит что-то ужасно неправильное. Мы с Киром хохочем.
На лай из дальней комнаты выходит Хос в кошачьем обличье, черный и хмурый как туча. Открывает огромную розовую пасть и зевает. Филину большего и не надо: мгновенно затыкается и – юрк в туннель. Страха как не бывало. Мы с Киром заходимся еще пуще.
Наш гогот, видимо, окончательно убеждает гостей, что спать кончилось. Дверь распахивается с треском, и взъерошенный Алтонгирел в едва накинутом диле являет нам свой гнев.
– Вы совсем тут охренели в такую рань так орать?! – вопрошает он гнусаво.
Похоже, он оправился от вчерашних потрясений. Мы с Киром покатываемся с удвоенным усердием. Хос, которому не нравится, когда у него над головой гнусаво вопрошают, трясет ухом и лениво шипит. Алтоша замечает его, делает в воздухе еле заметный простому глазу пируэт и как-то неожиданно оказывается за спинкой дивана, на котором валяемся мы с Киром. Понятное дело, нам это членораздельности не придает.
– Вы что, тоже яиц объелись? – благодушно спрашивает Азамат, выходя из спальни. Он уже умыт, причесан и одет на работу. А я так надеялась его еще повалять до ухода…
Из окошка напротив меня высовывается собачья морда и озабоченно тявкает. Метрах в трех в соседнем витке Алэк приподнимает крышу и машет папе ручкой. В дальнем конце комнаты Айша выпадает из выхода и сдувает с носа наэлектризованную прядь волос.
– Почему ты не запрещаешь им так шуметь? – продолжает возмущаться Алтоша из безопасного укрытия. – Люди же спят!
– Ладно тебе, – укоряет его Эцаган, выползая из гостевой комнаты. Он не завитый и от этого выглядит очень непривычно. – Мы же сами вчера напросились остаться, забыл уже?
Алтонгирел бросает на него быстрый взгляд, по которому понятно, что он все прекрасно помнит, но предпочел бы сделать вид, что нет.
– Ну это же дети! – вступается трепетный Азамат. – Им надо побеситься, как же можно такое запрещать?
– Мне лень, – отрезаю я. – Заказывайте завтрак, а то мы с Алэком всю кашу съели и вам не оставили.
К завтраку Филин все-таки выгоняет Алэка на свет божий и обеспечивает ему более мирные игры: покидать собачке игрушку, например. Алэк очень старательно кидает, только иногда забывает пальцы разжать, а Филин искренне ведется на ложный бросок. Хос хихикает, не превращаясь, только приподнимает одно мурло и трясет усами, постепенно засыпая прямо посреди комнаты. Айша, судя по всему, пытается жестами рассказать Киру анекдот или, во всяком случае, что-то очень смешное, но даже его способностей к расшифровке на это не хватает.
– Когда займешься подопечной? – с улыбкой интересуется Азамат у духовника. Улыбка у него этакая покровительственная и немного насмешливая, как у родителя, который спрашивает ребенка, мол, жеребца завел, а чистить когда собираешься? Тьфу ты, эти муданжские аллюзии.
Алтонгирел поджимает губы и косится на Айшу, которая по-прежнему занята невербальным общением с Киром.
– Не знаю, – еле слышно произносит он. – Я не умею учить детей.
– Ну привет! – развожу руками я. – А ради чего тогда вся эта нервотрепка была? Тебя вроде бы никто не заставлял.
– Я сделал то, что обязан был сделать как порядочный духовник! – шипит Алтонгирел, защищаясь.
– Угу, и Совет Старейшин счел тебя готовым взять на себя такую ответственность, – киваю я.
Эцаган смотрит на меня укоризненно, мол, что вы его шпыняете, он и так натерпелся.
– Тебе, кстати, перед Советом еще надо показываться? – переводит тему Азамат.
– Только зайти подписать пару документов, – поспокойнее отвечает Алтонгирел. – Что я прошел испытания, они и так уже знают.
– Отлично, – радуется Азамат. – Я пойду с тобой. Там сегодня один Унгуц на дежурстве. Вот мы сядем все вместе и обсудим, с какого конца тебе браться за дело. Договорились?
Алтонгирел передергивает плечами.
– Ни ты, ни Унгуц не духовники, чего вы там наобсуждаете? Только время свое потратишь на меня, как будто мало…
– Чушь! – резко обрывает его Азамат, привлекая внимание детей, но продолжает мягче: – Мы, может, в духовном деле и мало смыслим, но я знаю тебя, а Унгуц знает детей. Вместе что-нибудь да сообразим. Ты взялся за хорошее дело, малыш. Хорошее и трудное. Я понимаю, что тебе сейчас это представляется чем-то неохватным. Но ты не один, малыш, и я хочу, чтобы ты об этом помнил. Вместе как-нибудь справимся.
Алтонгирел молча кивает и отодвигает свой стул.
– Пойду оденусь, – бросает он через плечо, удаляясь в гостевую.
– Спасибо, капитан, – одними губами произносит Эцаган и вспархивает следом.
– А-а… сегодня… Старейшина Унгуц еще не?.. – запинаясь, спрашивает Кир со странным выражением лица.
– Завтра первый день, – качает головой Азамат, заглядывая в календарь в часах. – Не терпится?
– Ну… – Кир пожимает одним плечом.

Позже, когда мужчины уходят, а мы с детьми убираем туннель, странный взгляд Кира становится понятнее.
– А отец часто Алтонгирела так называет? – спрашивает Кир как бы между делом, покачивая на коленке дремлющего Алэка.
Мелкий вместо положенных ему одиннадцати часов ночного сна и двух-трех дневного стабильно спит по шесть-восемь ночью и по четыре-шесть днем. Я уже начала беспокоиться, не нарушение ли это из-за частой смены часовых поясов, но Ийзих-хон заверила меня, что Азамат спал точно так же, хотя никаких разъездов в его жизни тогда еще не было. Я зарядила Янку изучить, нет ли у других муданжских детей такого же отклонения, но она пока результатов не сообщала.
– Как так? – морщу лоб я, выдернутая из размышлений о режиме.
– Малыш, – неуверенно произносит Кир.
Я припоминаю, что и правда Азамат так выразился, и меня это тоже несколько удивило.
– Раньше не слышала, – говорю, – но он его знает с четырех лет. Наверное, старая привычка. Айша-хян, можно тебя попросить отвести Филина на конюшню? А то он один мимо Хоса никогда не пройдет.
Хос по-прежнему дрыхнет посреди комнаты. Идеи Азамата перевести его на дневной образ жизни пока что не увенчиваются успехом.
– Пускай силу воли вырабатывает, – усмехается Кир, приваленный Алэком.
Айша всегда рада быть полезной – кивает с энтузиазмом и аккуратно, вдоль стеночки выводит Филина в коридор.
– А ты думал, это только твое прозвище? – спрашиваю я, когда за ней закрывается дверь.
– Ничего я не думал, – отнекивается Кир.
– Азамат тебя очень любит, – на всякий случай напоминаю я. – Он бы тебе сто тысяч прозвищ напридумывал, но боится, что засмущает.
– Не-не-не, не надо! – ужасается Кир, видимо представив себе все сахарные эпитеты, которые способен породить ум, натренированный образованием в области народного творчества.
Я усмехаюсь, припоминая, как Азамат высказался насчет Кира, когда расписывал Аравату права и обязанности. У ребенка тогда глаза были больше лица и абсолютно стеклянные.
Кир, похоже, вспомнил этот же эпизод, потому что следующим номером интересуется у меня все в том же якобы беззаботном тоне:
– А он точно мой отец?
Я поднимаю брови.
– Да, Кир, конечно. Хочешь, я тебе тесты покажу?
– А я в них пойму чего-нибудь? – колеблется он.
– Ну я-то нужна зачем-то, наверное, – усмехаюсь.
– Чтобы было хорошо? – заискивающе подсказывает он.
Я смеюсь, стараясь не разбудить Алэка, встаю и обхожу диван, чтобы принести бук с тестами, по дороге наклоняюсь и целую Кира в макушку. Вернувшись, подсаживаюсь поближе, открываю крышку бука и принимаюсь объяснять азы генетики. Кир внимательно слушает, пристроив голову мне на плечо. Алэк сопит у него на коленях, подергивая ножками, – днем его наша болтовня только убаюкивает.
Нашу идиллию нарушает звонок Орешницы.
После долгих реверансов и заверений, что я рада ее слышать и у меня есть время поболтать, она все-таки доходит до сути звонка:
– Да у меня такое дело… Тут сын с югов вернулся, привез верблюжьей шерсти – ну такой хорошей! Я вот хотела с вами поделиться, заодно и пошили бы чего-нибудь…
– О! – Я оживляюсь. – Отличная идея! Давайте скорее сюда! За вами прислать машину?
– Ох, нет, я-то не выберусь, сын на меня свою мелюзгу свалил, а сам с отцом на рыбалку двинул. Я с этим горохом по гостям не поеду. Думала, вдруг у вас времечко найдется…
– У меня у самой горошина, – смеюсь я. – Но, думаю, если у вас там целая грядка, Алэк мало чего добавит. Ничего, если я с мелким буду?
– Да хоть всю семью везите! – радуется Орешница. – Я тут варенья наварила и этого еще, которого вы мне рецепт давали… конфитюра, во! Сейчас хунь-бимбик налеплю, а детки вместе не соскучатся, я так думаю. Подруг своих зовите из клуба.
– Попробую, одна-то в отъезде… У меня только ребенок сейчас спит, не хочу его тревожить. Проснется – тогда и поеду, хорошо?
– Да пожалуйста, отзвонитесь на выходе, я расскажу, куда ехать.
На том и договариваемся.
– Кир, ты не хочешь в гости съездить? – спрашиваю, кладя трубку.
Он лениво потягивается.
– Не очень. Я хотел сходить в Дом Целителей потренироваться, раз сегодня еще клуба нету… И Айшу не хочу одну оставлять. Ее Алтонгирел теперь учить должен, правильно? А он странный такой, еще обидит нечаянно.
Я кривлюсь. Не могу сказать, что я не разделяю Кировы опасения, хотя при Алтоше их точно не стоит высказывать.
– Он хочет как лучше, – говорю на всякий случай. – Просто не очень умеет…
Кир не успевает ничего ответить, потому что тут приходит сама Айша, а с ней Алтоша и Азамат.
– Че-то ты долго до конюшни и обратно, – замечаю я.
– Пошла наставника разыскивать, – усмехается Азамат, потом похлопывает задумчивого духовника по спине. – Ну давай, успехов.
Тот сдержанно кивает, жестом показывает Айше, чтобы шла за ним, и они оба удаляются в гостевую комнату, аккуратно обогнув горку черного меха на полу.
– До чего договорились-то? – спрашиваю.
– Составили план действий, – довольно говорит Азамат. – Стратегию выбрали. Ну и так, по мелочи, подбодрили его маленько. Все-таки для него это изрядная авантюра. Ладно, я побежал на работу, пока не съели, расскажете потом, как прошло.
Он исчезает. Мы с Киром возвращаемся к прерванному разговору о генетике вплоть до того момента, когда Алтонгирел с Айшей выпадают обратно.
Айша сияет, как начищенная сковородка, улыбается до ушей и пружинит на мысках. Алтонгирел довольно безуспешно пытается изобразить спокойное достоинство – он явно устал и хочет побыть один. Я даже ничего сказать не успеваю, а он уже выскакивает в коридор и уносится в сторону кухни, судя по звуку шагов. Айша, впрочем, не замечает.
– Научил чему-нибудь? – с сомнением спрашивает Кир, провожая взглядом духовника.
Айша с энтузиазмом кивает, садится перед нами на пол и вперяет взгляд в книжную полку.
– Подлети! – внезапно произносит она.
Я еще не успеваю сообразить, что значит это слово, как с полки валится книжка, но не падает на пол, а зависает на середине дистанции и неторопливо плывет по воздуху Айше в руки.
– Круто! – выдыхаем мы с Киром, когда волшебство окончено.
Айша скалится.
Наш дуэт будит Алэка, и он тоже высказывается по поводу Айшиных способностей.
– Это, по-моему, называется «повелевать», да? – спрашиваю я.
Айша кивает.
– Ничего себе, Алтонгирел и сам не так давно научился это делать…
Девочка улыбается еще шире, если возможно.
– Ну так, – гордо говорит Кир, – фигни не держим!
Айша немного розовеет, потом снова переключает внимание на книжку:
– Улети!
Книжка послушно поднимается в воздух и плывет к полке. Втиснуть ее в родную щелку составляет для Айши некоторый труд – надо сначала попасть, а потом приложить усилие, книг-то у нас много, – но она справляется.
Я аплодирую.
– А говорить ты все еще не можешь? – спрашиваю.
Она мотает головой и показывает, мол, потом, позже.
– Покажи еще, – просит Кир. – Тебе, наверное, тренироваться надо?
Она кивает и принимается гонять по комнате разные предметы. Алэк решает, что это очень интересно, особенно когда в воздух всплывают некоторые его игрушки. Он сползает с Кира и на всех четырех шустро гоняется за своими богатствами, оглашая комнату боевым кличем.
Хос, второй раз за день разбуженный детскими воплями, поднимает хмурую голову, видит несущегося на него по воздуху плюшевого зайца и на автомате хватает его зубами. Заяц крякает, Хос пугается и плюется, тут же перекидываясь человеком.
– Что делаете?! – возмущенно спрашивает он.
– Айша тренируется, – поясняет Кир. – Айш, а ты можешь меня в воздух поднять?
Она мотает головой.
– Эх, – вздыхает Кир, – ну ладно. Хос, хватит спать, все проспишь!
– Не спать вопли куда прячусь, – ворчит Хос, клюя носом.
– Че? – моргает Кир. – Сам-то понял, что сказал?
– Хос, говори понятно! – требует Айша.
Хос резко подскакивает с вытаращенными глазами и на одном духу выдает:
– Я говорю, с вами разве поспишь, вопите тут, как сбесившиеся цапли, а мне даже спрятаться некуда! Ой!
Он замолкает в полной растерянности от своей тирады.
– Айш, ты ему повелела, что ли? – догадываюсь я, припоминая, какой эффект это может иметь на развязывание языка.
Айша виновато кивает.
– Она не нарочно, – вступается Кир. – Ей потому и говорить нельзя, что так получается.
– Так это чего, я теперь все время буду по-умному говорить? – медленно произносит Хос, исследуя свои новые возможности.
Мы все пожимаем плечами.
На этой оптимистической ноте возвращается Алтонгирел. Очевидно, он достаточно отдохнул и помедитировал, чтобы снова встретиться с подопечной.
Он озирает бардак, который мы развели, Алэка на куче игрушек, Хоса, замершего посреди комнаты.
– О, снова этот пожаловал, – хихикает Хос. – Когда я в человеческом облике-то, хоть не побоишься подойти?
Алтонгирел медленно переводит взгляд на Айшу.
– Я же сказал: на людях не упражняться, – негромко, но угрожающе говорит он.
Айша вжимает голову в плечи.
– А Хос и не человек! – выпаливает Кир.
Алтоша поджимает губы.
– Не пугай ребенка, – одергиваю я его.
– Она должна думать, прежде чем делать, – ворчит Алтонгирел, садясь рядом со мной.
– И какой процент человечества следует этому правилу? – закатываю глаза я.
– Лиза, у девочки огромная сила. Любое нечаянно сказанное слово может привести к катастрофе, как ты не…
– Ну так а ты для чего нужен? Выстрелил, как из пушки, даже нам ничего не сказал, а она должна сама за собой присматривать? Ты вообще можешь отменить то, что она делает?
– Э, не надо ничего отменять! – встревает Хос. – Мне так гораздо удобнее!
Айша на полу совсем сжалась в комочек, Кир смотрит на Алтошу так, как будто вот-вот загрызет. Один Алэк беспечно собирает свои игрушки в большую коробку, потом вынимает и снова собирает.
Алтонгирел стискивает зубы, некоторое время молчит, потом тяжело вздыхает и поднимает голову.
– Айша, подойди сюда.
Она быстро, хотя и опасливо, подходит и садится на диван, повинуясь пригласительному жесту.
– У тебя хорошо получается повелевать, – через силу произносит духовник. – В этом я тобой очень доволен.
Девочка заметно приободряется.
– Но, пожалуйста, будь аккуратнее. Я понимаю, что ты не нарочно. Повелевание может быть очень опасно. Это ясно?
Айша кивает, всем своим видом выражая, что больше не будет.
Алтонгирел удовлетворенно откидывается на спинку дивана.
– Скажи ей, что она не сделала ничего плохого и ты не сердишься, – говорю я на всеобщем, пихая его локтем в бок.
– Еще чего, – огрызается он, тоже на всеобщем. – Во-первых, это неправда, она ведь меня ослушалась, во-вторых, ты знаешь, что я чувствую по поводу подобных утверждений. Пускай Унгуц ее учит, что хорошо, а что плохо.
– Слушай, в моей нравственности ты, кажется, не сомневаешься? Вот я тебе говорю, что она не сделала ничего плохого. Ты можешь ей это повторить, или язык завянет?
Алтонгирел строит мне рожу, потом отворачивается и, ни на кого не глядя, без выражения произносит:
– Айша, ты не сделала ничего плохого, и я не сержусь.
Айша лучезарно улыбается и неожиданно целует его в щеку.
Выражение лица Алтоши словами не передать, но очень смешное. Я покатываюсь, а Кир над ухом шипит, что, мол, так и отравиться недолго.
– Ладно, – говорю я, отсмеявшись. – Пожалуй, дальше и без меня разберетесь, а мы с Алэком в гости поехали.
– Как? – выпаливает Алтонгирел с потерянным видом. – Куда? Ты меня одного с детьми бросишь?
– Мы не дети, – возмущается Кир. – Не волнуйтесь, я найду, куда их пристроить.
– Хос, а где твои телохранители? – спрашиваю.
– Один в коридоре, другой отдыхает, – объясняет Хос, старательно выговаривая сложные слова. – Они по очереди будут меня караулить.
– Ну вот, Алтонгирел, ты не один, – усмехаюсь я. – А если что, Эцагана позовешь на помощь.
Духовник шипит себе под нос что-то непечатное, потом с видимым усилием напускает на себя независимый вид.
– Разберусь как-нибудь и без него. Айша, ты пойдешь со мной, мне нужно ознакомить тебя с приспособлениями, с помощью которых обычные  духовники управляют предметами и людьми. Тебе нужно учиться смирять свою силу, иначе говорить так и не сможешь.
Айша живо кивает, хотя, по-моему, Алтонгирел все это сказал скорее самому себе, чтобы заставить себя снова заняться неприятным делом.

Мы с Янкой колесим по пригороду, подпрыгивая на буераках. Алэк, сидящий у нее на коленях (в муданжском автопроме никто никогда не слышал про детские сиденья), каждый раз на ухабе подлетает в воздух на пару сантиметров и ужасно радуется. Яна рассматривает его под разными ракурсами и периодически вздыхает.
– Чего страдаешь? – интересуюсь.
– Да вот думаю, не завести ли и мне такую игрушку, – усмехается она, ловя мелкого после очередного прыжка на колдобине.
– Замуж выходить придется, – напоминаю я. – Это ж Муданг…
– Вот в том-то и беда, – снова вздыхает Янка. – Если б не замуж, и вопроса бы не было. А так стремно, у них же тут на всю жизнь это дело… Мало ли, вдруг он превратится в тыкву?
– Кто он-то? – в который раз спрашиваю я. – Мне хотя бы знаком?
– Знаком, знаком, – ворчит Янка. – Ты вообще могла бы и догадаться, я довольно условно шифруюсь.
Я задумываюсь на некоторое время. Кого я такого знаю, кто трепетный и в Янкином вкусе? Насколько я помню, мужики ей нравятся тихие и трудолюбивые, чтобы не очень бурно страдали от одиночества, когда сама Янка по уши в работе. Про кого-то мы с ней недавно говорили, я еще удивилась, что у нее есть его телефон…
– Ирнчин?
Яна многозначительно улыбается.
– Видишь, я так предсказуема.
– Тип твой, да, – хмыкаю я. – А как ты с ним сошлась?
– Так ты же ко мне его и отправила после ранения наблюдаться. А он к тому моменту уже который год никак не мог какую-то стерву поделить с другим мужиком. И тут я, вся такая рада его видеть, сладкой микстурки дам, массажик сделаю… Короче, он как-то вечером ко мне на осмотр пришел – и не ушел.
– И ты прям вот уже готова от него рожать? – интересуюсь я.
– Да это вообще не вопрос, такой генетический материал зря простаивает, жалко до слез! Но вот замуж я побаиваюсь… Он все-таки довольно дикий, хотя и покладистый. Еще с этой должностью в госбезопасности, мало ли, взбредет ему в голову что-нибудь доисторическое, так никто ему слова поперек не скажет. Я и за тебя-то в этом смысле переживаю, у тебя ж ваще Император, что хочет, то и творит.
– Мой интеллигент, – усмехаюсь. – Он, прежде чем творить, читает сорок книг и еще пару раз уточняет у меня, все ли он правильно понял.
– Да мой тоже вроде интеллигент, – кривится Яна, – да только уж очень муданжский. Например, дарит мне украшения с выгравированными стихами.
– Боже, какая прелесть! – прыскаю я.
– Прелесть-то прелесть, только сам он вообще не очень красноречив, а в моменты страсти совсем человеческую речь забывает, соответственно, стихи писать он нанимает какого-то книжника и ужасно из-за этого комплексует. Я ему как-то раз говорю, дались тебе вообще эти стихи, мне и так приятно, а если хочется уникальности, ну напиши там «Яне от Ирнчина» и успокойся. Так, блин, он обиделся и неделю не приходил, решил, что это я его так послала! Я не знаю, Лиз, это же минное поле!
– Ага, причем мины, которые ты уже обошла, обгоняют тебя тайным путем и ложатся на тропинку впереди, – ехидно поддакиваю я. – Знакомая картинка.
– У тебя тоже так, да? – уныло говорит она. – Вот ведь зеленый виноград эти муданжские мужики! Ты у нас хирург, скажи, может, им можно что-нибудь в мозгах подправить?
– Механически вряд ли, – с напускной серьезностью отвечаю я. – Но они эмпирически обучаемы. У меня, кстати, уже не так. Все-таки мы с Азаматом уже почти муданжский год вместе, наладили обмен пакетными данными почти без потерь. Но терпения на это надо много, да.
Янка корчит рожи своему отражению в глянцевом пластике бардачка.
– Вот я и не знаю, хватит ли мне того терпения. Моя бы воля, я бы, конечно, годик-другой подумала, прежде чем резкие движения совершать. А с другой стороны, жалко его, мало ему та корова голову морочила, получается, и я туда же… Он ведь такой хороший, делает вид, что все понимает, но все равно расстраивается.
– Слушай, так че ты мучаешься, – осеняет меня уже у самых ворот Орешницыного дома. – Слетай с ним на Землю и выйди за него замуж там. Если что – разведешься. А ему скажешь, что имеешь право выходить замуж по своим правилам. У них тут у теток есть такое представление, если не поведется, я приглашу свекровь выступить перед ним с сольной арией, она в этом деле спец.
– Так это я вообще могу ему сказать, что совместная поездка на Землю – это финальное испытание. Он все напрашивается на какие-нибудь проверки своей состоятельности, вот и будет ему… Молодец, Лизка, наш человек!

Орешница встречает нас таким столом, что я не совсем понимаю, когда она собирается шить. На то, чтобы хотя бы попробовать каждое блюдо, уйдет весь вечер.
– Ничего себе варенье и хунь-бимбик, – протягиваю я. – Тут как минимум на коронацию размах…
– Да вы что, – отмахивается она свободной рукой, второй покачивая ручное чадо. – Это я так, по сусекам поскребла, как говорится, гости все-таки.
Мы с Яной переглядываемся.
– Я учту, – говорю, – на будущее, а то даже неудобно, мы во дворце скромнее питаемся.
– Вы садитесь, садитесь, – кудахчет хозяйка. – У вас-то семья небольшая, чего удивляться, а у меня шесть сыновей, да двое с малышней, пластаются на работе целыми днями, жалко мне их, вот и кормлю.
– Да вы просто мать-героиня, – качает головой Янка.
Малышня тут вся в наличии, и действительно мал мала меньше. Двое совсем ручных, трое самоходных, но тоже некрупных. Алэк, которому нечасто доводится видеть других малышей, очень интересуется, подползает ко всем по очереди, рассматривает, щупает и пищит.
– Вы кушайте, кушайте, – напористо подсовывает нам тарелку за тарелкой щедрая хозяйка. – Я за князем присмотрю, да тут все для детей устроено, все мои тут росли… Кстати, как там мой средненький, вы его, может, видели? Давно дома не был, вроде у него с той девочкой с островов наладилось дело, не знаете?
– Еще как! – фыркает Яна. – Девочка со мной работает, так ваш красавец каждый вечер в приемной ее дожидается, не дай бог задержаться на работе – съест!
– Ох боги, – вздыхает Орешница, – уж хоть бы он угомонился, а то ничем толком не занимается, сколько уже перебрал девиц, и все ему не те!
Мы с Янкой переглядываемся, жуя великолепные образцы муданжской домашней кухни.
– Думаю, на этот раз ему уже больше нечего желать, – заявляет Янка. – Тут девушка особая.
– И кстати, я слышала, он какую-то хорошую работу нашел, – вспоминаю.
– Ну хвала богам, коли так, – кивает Орешница, от волнения отправляя в рот перечную колбаску, хотя они считаются чисто мужской пищей. Яна, не переносящая ничего острого, смотрит на нее с содроганием, но та даже не замечает. – Ладно, что-то я вас утомила своими переживаниями, давайте лучше на шерсть посмотрим, вы небось такой и не видели даже, это вот мой старшенький привозит с юга, так-то они не торгуют…
Она еще долго рассказывает подробности шерстеэкспорта, открывая перед нами коробки с заботливо уложенными мотками. Пряжа и правда очень приятная на ощупь. У меня начинает формироваться план вязания Азамату шапки – он их терпеть не может, потому что они ему все кажутся колючими, но тут уж придраться не к чему, предложу подумать…
Мы рассаживаемся в гостиной на толстенном ковре и подушках с хорошим видом на детский манеж и принимаемся планировать следующий швейный проект, когда меня нагоняет телефонный звонок. Я беру трубку и выслушиваю следующий загадочный текст:
– Ма, я сделал трахеотомию, что дальше?

Глава 14

С полсекунды я протормаживаю, потому что мозг отказывается обрабатывать конфликтующие данные. «Ма» – это матушка Азамата. Но звонит не Азамат. Да и слова «трахеотомия» он не знает. Могу предположить, что Алэк бы стал меня называть «ма», но он мало того что говорить не умеет, так еще и вот сидит и никуда не звонит. И звонить он не умеет тоже. И трахе…
Стоять, это же Кир!
– Кир, – говорю я с усилием, присобачивая ярлык странному явлению реальности. Потом понимаю, что все вопросы, которые я хочу задать, за один раз сквозь глотку не пролезут, и еще одним нечеловеческим усилием ума нахожу выход: – Включи камеру на телефоне!
– Ща! – Он послушно включает.
Он во дворе какого-то дома, смутно знакомого, но сразу в памяти не всплывает. Камера мечется, пока он перехватывает телефон поудобнее, я вижу его ботинки, потом вдали ноги каких-то еще людей и наконец край диля лежащего человека. Когда в кадр наконец-то попадает лицо, я его узнаю. Это тот исполин, пара Ажгдийдимидина. Лежит на снегу и со свистом дышит через трубку в горле – не специальный прибор, просто какой-то катетер, обмотанный пластырем, чтобы не ушел внутрь. Мне плохо видно подробности, но фонтана крови нет, и то благо.
– Звони в Дом Целителей и вызывай помощь, ты пока больше ничего не можешь сделать.
– Я номера не знаю! – признается Кир. – Только Яны, а она не отвечает.
Чертыхнувшись, я сама вызываю Дэна, параллельно объясняя Киру, как послать через два соединения координаты для навигатора – понятие адреса в муданжских городах отсутствует как класс.
– Что с ним было, что ты решил резать? – спрашиваю, когда Дэн стартует к месту событий.
– Ну, мы шли мимо, – издалека начинает Кир, и мне хочется ускорить его пинком. – Он выходил из ворот и вдруг начал задыхаться, ваще посинел, ноги подогнулись… Короче, похоже, как тогда тот целитель, ну помнишь… Я попытался ему в глотку трубку вставить, шел-то в Дом Целителей упражняться, с чемоданом, но не удалось, у меня того прибора с собой не было, только какие-то мягкие трубки, на них сильно не нажмешь… Зато скальпель был.
– Ясно, – механически киваю я, не сводя глаз с пациента. Тот по-прежнему дышит, хотя заметно, что трубочка ему узковата, на такой объем легких надо водопроводный кран втыкать.
Сбоку слышатся какие-то недовольные возгласы, Кир вместе с камерой дергается, но тут, к счастью, подъезжает Дэн – дом Ажгдийдимидина от целительского совсем близко. Осматривает пациента, пока Кир вкратце рассказывает, что произошло.
– Тут действительно отек Квинке. Сейчас уколю, заберу его, и зашьем, – постановляет Дэн, извлекая шприц и ампулу. – Почему-то с начала зимы очень много таких случаев, аллерген найти не можем…
Укол готов, Дэн встает и критически оглядывает пациента.
– Только вот как мы его понесем…
– А у вас что, только складные носилки? – ужасаюсь я.
– Да вот, я как-то не ожидал… В нем кил двести, наверное.
Я начинаю прикидывать какие-нибудь конструкции с домкратами на колесах, но тут встревает Кир:
– Погодите, я знаю, что делать! Давайте носилки. Айша!
Я слышу хрупанье снега, и в кадре появляются Айшины ноги. Дэн раскладывает носилки, с сомнением глядя на мелкую хрупкую девочку.
– Кир, ты гений! – сообщаю я.
– И в чем гениальность? – интересуется Дэн.
– Давайте мы его на носилки сдвинем, по снегу это легко… – тараторит Кир, не обращая внимания. Телефон со включенной камерой отправляется в карман, и я перестаю что-либо видеть. – Во-от, теперь, Айша, можешь поднять носилки и загнать в машину?
– Кир, вынь меня! – прошу. – Дай посмотреть!
– А, ой, прости, – слышится его голос сквозь шорох кармана, и вот уже я наблюдаю носилки, шатко и неровно левитирующие в открытые двери Дэнова фургона. Немного неуклюже приземлив пациента на кушетку, Айша тяжело выдыхает и повисает у Кира на руке, отчего камера опять дергается, и в кадре появляются еще одни ноги, обернутые пестрым дилем.
– Вы едете? – спрашивает Дэн. – Тогда полезайте.
Ноги в диле поспешно карабкаются в кузов, Дэн прыгает в кабину, двери захлопываются, и фургон уезжает, покачиваясь, по завалам снега.
– Фу-у-у-ух, – вздыхает Кир и прибавляет пару забористых непечатных выражений.
– Солидарна, – усмехаюсь я, откидываясь на спинку, чтобы сбросить напряжение. Вот только забыла, что сижу я на полу и никакой спинки за мной нету.
– Э, Лизка, куда! – вопит над ухом Янка, ловя меня в полете. – Что там за дроздец?! Кого резали-то?
– Ты его не знаешь, – говорю, восстанавливая равновесие. – Кир, как Айша?
– Ничего, вроде отдышалась, – бодро откликается ребенок.
– А ты?
– А я-то че, я тренированный, – усмехается он.
– Ты молодец, ты отлично справился, – замечаю я.
– Да вы погодите хвалить, еще неизвестно, как я там справился, – смущается он.
Обращение на «вы» не проходит незамеченным, но я решаю не заострять на этом внимания, еще спугну.
– Все равно молодец, что не растерялся и не побоялся, – настаиваю я. – Для многих новичков это самое трудное.
– Ладно, э-э, как скажете, мы пойдем, наверное, холодно тут, и ваще че-то я жрать хочу, – тараторит Кир.
– Иди, иди, – разрешаю я. – Приятного аппетита.
Дэн вскоре отзванивает мне и докладывает, что пациент в норме. Отек спал, дыхание свободное, в трубке больше потребности нет. Полежит до завтра в палате для контроля, ну и тест на аллергены пройдет.
Короче, можно выдохнуть.
Вернувшись в здесь и сейчас, я наблюдаю бледнющую Орешницу, которую успокаивает Янка. Оказывается, бедняга заглянула мне в телефон, не вовремя проходя мимо.
– Боги милостивые, прям так глотку-то и пропорол… – бормочет Орешница дрожащими губами.
– Да говорю вам, он его спас! – настаивает Яна. – Он же дышать не мог!
– Ох, горе-то! – ничтоже сумняшеся продолжает причитать Орешница.
У нас уходит минут пятнадцать на то, чтобы совместными усилиями убедить ее в законности операции, в итоге рукодельное настроение совершенно пропадает. Ее мелкие внуки тоже принимаются хныкать, Алэк, заслышавший в телефоне голос старшего брата, теперь пристает ко мне с воплями «Ки-и-и! Ки-и-иа!» – короче, полный разлад. Приходится нам сворачивать удочки и, по кочкам, по кочкам, ехать обратно.
Я подбрасываю безлошадную Янку до Дома Целителей и уж заодно захожу проведать пациента, прихватив мелкого, внезапно ужасно заинтересовавшегося хвостом моей отросшей косички.
Сквозь затемненное стекло в двери палаты я вижу силуэт Ажгдийдимидина, сгорбившегося на посетительском сиденье подле больного.
– Мальчик ваш молодчина, – сообщает Дэн, выходя из кабинета. – Ничего лишнего не пропорол, попал очень точно. Я знаю, что он упражнялся, но все равно удивительно – в первый раз… Вы его в медвуз отдадите, я надеюсь?
– Да собираемся, – усмехаюсь я с плохо скрываемой гордостью. – Но ему бы пока арифметику освоить.
– Очень хорошо, этой планете позарез нужны свои кадры. Я бы замолвил за него словечко, если надо, хотя, думаю, вы и сами с усами, – подмигивает он.
Я неопределенно киваю. С одной стороны, Кир тоже сам, э-э, с усам, а с другой, если ему и понадобится протекция, с моей мамой в этом плане никто не сравнится, хоть она и не медик.
– Слушайте, – продолжает Дэн, понизив голос, – тут бойфренд пациента, я прям не знаю, что с ним делать. Явно не в себе человек, на вопросы не отвечает, совсем ничего не говорит, сидит у кровати, как статуя. Я ему уж как только не объяснял, что все будет хорошо, не знаю, может, я с ошибками говорю, но он вообще не реагирует.
Я фыркаю. Бойфренд, да… Интересно, это у духовников заведено полностью отключаться от реальности, когда с парой что-то случается?
– Не волнуйтесь, – говорю Дэну, – он вообще никогда не говорит.
– Немой? – удивляется Дэн. – Он ведь какой-то большой чин, разве нет? А от чего, может, можно вылечить?
– Нет, он в принципе говорить может, но у этого бывают… последствия… – пытаюсь объяснить я. – Ну, видели, как сегодня Кирова подружка носилки таскала?
Дэн спадает с лица.
– Лиза, я занимаюсь естественными науками, поберегите мою крышу. Что это было?
– Э-мм… – Я кривлю губы, прикидывая, как бы это такое объяснить без психологических травм. – Короче, похоже, что тут, на Муданге есть жизнь внеземного происхождения.
– Вы хотите сказать, что эта девочка…
– Да нет, девочка как девочка, а вот тварь, которая позволяет ей выделывать такие финты, – вот это и есть внеземная жизнь.
– Разумная?.. – осторожно интересуется Дэн.
Разумная ли жизнь Учок? Хорошенький вопросец на засыпку.
– Скажем так, разумные представители тоже есть. Например, новый лесовед моего мужа. Правда, я не знаю, возможно, это какой-то гибрид… хотя скорее конвергентная эволюция.
Дэн мотает головой, чтобы встряхнуться.
– Короче, – возвращаю его к реальности. – Я это к чему. Старейшина Ажгдийдимидин говорить не может, потому что все, что он говорит, происходит взаправду.
– Значит, эта девочка обречена всю жизнь молчать? – озабоченно морщит лоб Дэн.
– Насколько я понимаю, нет. Ее наставник учит, э-э, сдерживаться.
– А почему не может сдержаться Старейшина? – допытывается Дэн. – Он-то тем более должен уметь… или я все не так понял?
– Да я сама не большой спец, – пожимаю плечами. – Но насколько мне известно, Старейшина-то молчит всего несколько лет, а до того был как все. То есть он до этого уровня прокачался. Возможно, через несколько лет снова заговорит… Или ему это не под силу. А про Айшу говорят, что она невероятно крутая и вся из себя уникум, вроде как есть надежда, что осилит обычную человеческую речь.
Дэн нервно проводит по волосам.
– Этот Муданг меня иногда просто убивает. Куда ни плюнь, все тайна, покрытая мраком, и беспросветное невежество. Иногда вот так побеседуешь с пациентом, и хоть немедленно собирай вещи, кажется, что до утра я тут не доживу, рехнусь. А с другой стороны, жалко их, да и отношение ко врачам невероятно почтительное, где еще такое найдешь. Не говоря уж о гонорарах.
Я задумчиво киваю, понимая, что я, похоже, погрязла у Муданге по макушку, потому что моих шаблонов не рвут никакие чудеса и никакое безумие.
– Ладно, может, вы с ним побеседуете? – просит Дэн, косясь на дверь палаты. – А то эти муданжцы… никогда не знаешь, что им в голову взбредет. То трубки пациенту поотрывают, то какими-нибудь благовониями окурят так, что кислорода в палате не остается… Культуры-то никакой.
К чести Ажгдийдимидина, ничего асоциального он не делает: сидит себе тихо, покусывая нижнюю губу, даже не в астрале, а так, задумавшись. Поднимает на нас с Алэком невеселый взгляд.
– Все будет хорошо, – практически по буквам сообщаю я.
Он кивает, но облегчения не показывает.
Я присаживаюсь рядом, пытаясь понять, почему он мне не верит. У пациента все показатели в норме, дышит пока через маску, результаты теста на аллергены еще не пришли.
Ажгдийдимидин отпускает его руку, со вздохом разгибается и достает из-за пазухи блокнот. Я с тревожным интересом наблюдаю, как он выводит муданжские закорючки на чистом листке.
«Я ошибался в твоем сыне. Прости».
Я кошусь на Алэка. Он о ком?
Духовник морщится и жестом показывает, мол, нет, не об этом. Ладно.
– Ну, если формировать отношение к людям по их родословной, хочешь – не хочешь, а ошибешься, – пожимаю плечами я.
Он мотает головой.
«Дело не в этом, – гласит следующий листочек. – Мне было про него предсказание».
– Еще и вам! – фыркаю я. – Сначала этот взяточник приютский ему крови попортил, так еще и вы туда же? Что вы все про него такое видите, что он даже говорить об этом боится?
Духовник сглатывает, поджимает губы и пару секунд глядит в пространство, вероятно вызывая перед глазами картину, которая представилась ему в пророчестве. Потом принимается писать, при этом вокруг рта у него закладываются раздраженные морщины.
«Лиза, я видел, как твой Кир втыкает нож в горло самому дорогому для меня человеку. Как, по-твоему, я должен был это понять?!»
– Не нож, а скальпель, – автоматически поправляю я, потом качаю головой. Очень трудно помнить, что самый крутой Старейшина-духовник по уровню своих представлений о первой помощи ничем не отличается от рыночной торговки.
Ажгдийдимидин разводит руками, мол, я почем знаю, как это называется.
– И Интгилиг тоже это видел?
Духовник кивает и дописывает: «Он не знал, кто перед ним, но понял так, что Кир убьет человека».
– То-то я все гадала, за что Кира в приюте называли «мясником» и почему его это так злило… Еще бы.
Ажгдийдимидин тем временем строчит дальше, видимо, решил разделаться со всеми непониманиями разом.
«Я не должен был этого видеть. Не знаю, почему боги решили нарушить правило и показать мне будущее моей пары. Возможно, это было испытание, и, если так, я его не прошел, потому что поддался чувствам, не проанализировав ситуацию как следует. Хуже того, я пытался предотвратить ее, хотя знал, что это пророчество из тех, которые обязательно сбываются».
– А как вы пытались ее предотвратить? – морщу лоб я. Вроде он даже рядом не стоял, когда Кир там возился.
«Я хотел ему помешать, но меня не пустила девочка. Что самое смешное, я ведь знал, что она меня не пустит. Я потому не взял ее в ученицы, надеялся, что она не выучится командовать своей силой».
Я открываю рот и развожу руками, слов-то нет. Духовник и правда смеется, во всяком случае, издает какие-то сдавленные звуки, прикрыв рот ладонью.
– То есть на самом деле вам все равно, что Кир безродный и что Айша безродная, да?
Он кивает.
«Я теперь перед всеми буду извиняться – перед твоим мужем и сыном, перед Айшей и Алтонгирелом».
– Только смотрите про Кира не проболтайтесь в пылу раскаяния, – напоминаю я. И тут же соображаю, что сама только что проболталась – пациент-то в сознании!
Ажгдийдимидин распознает ход моих мыслей и мотает головой.
«Сурлуг никогда не помнит чужих тайн и не интересуется моими разговорами. Не волнуйся, про твоего сына никто ничего не узнает».
– А тогда чего вы его моим сыном называете, если это не конспирация? – все же понизив голос, интересуюсь я.
Духовник хмыкает. Алэку этот звук нравится, и он несколько раз пытается его воспроизвести, пока Ажги-хян пишет.
«Помнишь, на Совете выяснилось, что Интгилиг не указал мать?»
– Да, и вы еще сказали, что настоящая мать Кира была ему неизвестна.
Он кивает.
«Интгилиг был нечист на руку, но дело свое знал. Он спросил богов, чей это мальчик, и получил какой-то бессвязный ответ, потому что ничего внятного боги про тебя не говорят».
– Ну… а Алансэ?
Ажгдийдимидин улыбается и мотает головой.
«У человека не может быть двух матерей. Подумай сама, какая из двух настоящая?»
Я чувствую, что у меня лицо как-то подозрительно теплеет, и распрямляю спину.
– Ну ладно, мое прощение вы заслужили, но с остальными сами будете разбираться!
Он снова улыбается, но потом немного грустнеет.
«Как ты думаешь, Айша простит меня достаточно, чтобы пойти ко мне в ученицы?»
– Да простить-то она, может, и простит, она вообще незлобивая, но она так фанатеет по Алтонгирелу, что вряд ли на кого-то его променяет. Оно и понятно, он же ее из приюта забрал и столько вытерпел ради нее…
Ажгдийдимидин озадаченно хмурится.
– Ну, с этим принятием сана… испытания там, то-се…
На меня во все глаза смотрит воплощенное удивление.
«Он принял сан?»
– Ну да… Вы че, все пропустили, что ли?
Взгляд духовника мечется по палате, очевидно сопровождая столь же смятенные мысли. Он хватает карандаш, изрядно притупившийся от нашего разговора, и быстро выводит: «Он же не готов! Он и учить не готов, и к испытанию… ему назначили раскрыть тайну, так ведь?»
– Да, мне…
«И как он справился?»
Я кривлюсь.
– Ну так, на троечку… Но я думаю, он оклемается.
Ажгдийдимидин возводит очи горе.
«Стоило только отвлечься! Не иначе боги решили проучить меня сразу за все. Айша хотя бы в порядке?»
– Она с Киром, а что… – начинаю я и вдруг осознаю, что она ведь не только грузы таскала, но и не пропустила  Ажгдийдимидина к Киру, а я помню, что было с Алтошей, когда он всего-навсего попытался не полететь с лестницы. – Бли-и-ин, она же небось чуть живая там!
Я выхватываю телефон и набираю Киру, таращась на закушенную губу духовника.
– Кир, солнце, как там Айша, может, ее надо сюда, в Дом Целителей?
– Да не, – хихикает ребенок, и меня отпускает. – Ей сначала было немного фиговато, но потом мы пошли в трактир, и я ей взял кальмаров, вон вторую порцию уминает, так что, я думаю, все хорошо.
– Ф-фух, господи, Кир, закажи ей от меня третью, – облегченно выдыхаю я. – И когда наедитесь, зайдите все-таки в Дом Целителей, тут кое-кто хочет с вами поговорить.
Кир настораживается.
– Он очень бесится?
– Да нет, он хочет на мировую.
– Э-мм… ну ладно, зайдем.
– Киа! – замечает Алэк, пытаясь отобрать у меня телефон.
– Слышишь, тебя тут ждут! – хихикаю я.
Кир велит передать привет и отключается.
«У девочки хорошее чутье, – пишет мне духовник, когда я кладу трубку. – Морская вода и пища помогают от такого измождения».
От анализа этого интересного феномена меня отрывает Дэн, подзывающий пальцем из-за стекла. Я выхожу в коридор.
– Лиза, я хочу поделиться триумфом! – радостно заявляет он. – И заодно попросить вас распространить информацию. Я нашел аллерген, более того, я выяснил, откуда он берется! Смотрите! – Он сует мне кипу распечаток из анализатора, я разбираю какие-то органические соединения, но их названия мне мало что говорят.
– Вот эта фигня, – Дэн тычет пальцем, – содержится в смоле местного хвойного, из которого делаются напольные покрытия. А вот эта фигня – ароматизатор из земного средства для мытья полов. Проблема в том, что они реагируют друг с другом и производят газ, который и вызывает отек Квинке.
– Ой-йо-о-о… Я же эту жидкость для полов упоминала в интервью! Ею теперь все пользуются!
– Потому и прошу вас предупредить людей. Это только с запахом сирени такая реакция, и только в старых домах, где лак на полу стерся.
– Как вы-то докопались? – поражаюсь я, вытаскивая телефон и стремительно сочиняя объявление для своей страницы.
– Да с этим Мудангом криминалистом станешь! Случаев у нас было уже много, ну и я заметил, что запах везде один, сирени этой. Тут-то она не растет.
– Дэн, вы гений, я вам добуду премию!
– После чего я смогу купить небольшую планету в курортной части галактики? – усмехается Дэн. – Здравствуйте, вы на осмотр?
Я оборачиваюсь посмотреть, с кем Дэн здоровается. У меня за спиной неожиданная компания – Алтонгирел, Хос и Эндан.
Алэк очень радуется Хосу, принимается подпрыгивать в слинге и лезть наружу.
– Сиди спокойно, – гнусавит хозяин леса, нажимая ему на нос тщательно очеловеченным пальцем. – Маленькие котята должны висеть на маме.
– Что случилось-то? Вы меня ищете? – спрашиваю я.
– Ему попала шлея под хвост. – Алтонгирел с независимым видом тычет пальцем в Хоса. – Чутье ему, дескать, подсказывает, что что-то плохое произошло то ли с Киром, то ли из-за Кира. Слова новые выучил, теперь трындит без перебоя.
– А где Кир? – хмурится Хос. – Разве он не тут?
– Он пока в трактире, – говорю, – но скоро зайдет. Ничего плохого не случилось, наоборот, он в одиночку провел очень ответственную операцию. Вот, Дэн-хон подтвердит…
Я оборачиваюсь к коллеге и понимаю, что ничего он не подтвердит, поскольку все его внимание приковано к Хосовым ушам. Надо сказать, что при хорошем освещении – а в больнице оно хорошее – уши хозяев леса видны отчетливо даже на косматой голове. К тому же он ими вертит, так что за накладные тоже не сойдут. Да и в целом Хос именно что похож на человека, но телосложение у него странное, осанка непривычная, необычные черты лица…
– Кто это? – шепотом интересуется Дэн у меня.
– Внеземная разумная жизнь, – радостно сообщаю я.
– Хо! – возмущенно поправляет меня Алэк.
– Оно безопасное? – с трепетом спрашивает Дэн.
– Если не обижать, – пожимаю плечами.
Дэн смотрит на меня так, как будто я сама зеленая и с ложноножками, после чего сдает назад.
– Я пойду, пожалуй, у меня еще дела есть…
– Ой, Дэн, только особенно не распространяйтесь на эту тему, а то налетят исследователи, а Хос у нас застенчивый…
– Ага, хорошо, – слабым голосом произносит Дэн и растворяется в воздухе.
– Я думал, земляне меня не боятся, – выпячивает губу Хос.
– Ой, а что это с Сурлугом? – ахает Эндан, заметив через стекло обитателей палаты.
Алтонгирел и Хос тут же прилипают к прозрачной стенке, с одинаковыми озабоченными лицами.
– Ничего страшного, – заверяю я и в двух словах рассказываю, что произошло. – Алтонгирел, ты бы зашел, Старейшина хотел с тобой побеседовать.
– Он уже побеседовал разок, – мрачно замечает духовник. – До сих пор по утрам голова болит. Может, ты мне расскажешь, чего он хотел, а потом передашь, что я вежливо со всем согласился?
– Он хотел тебе признаться в собственном долбоклюйстве. Я могу, конечно, ему вежливо передать, что ты согласился, но…
– А, нет, это я с удовольствием послушаю! – оживляется Алтоша и шмыгает в палату, прежде чем я успеваю договорить.
– У вас сильно улучшились отношения, – замечает Эндан, провожая духовника взглядом. – Смотрите, как бы слухи не пошли…
– Погляди на меня и на Эцагана. Какие тут могут быть слухи, тем более с Алтошиным высокоразвитым эстетическим чувством?
– Вы о чем? – моргает Хос, переводя взгляд с меня на Эндана и обратно.
– Повзрослеешь – поймешь, – усмехается Эндан.
Тут Алэк решает, что ему окончательно надоело висеть на мне, и принимается тщательно и вдумчиво вылезать из слинга с целью смигрировать на Хоса. Тот догадывается о целях мелкого и подхватывает его на полпути, пока не ляпнулся. Но Алэк же не просто так Хоса любит, он любит играть в лошадок, потому что за Хосову мохнатую спину удобно держаться! Поняв, к чему идет дело, Хос послушно превращается и принимается трусить до конца коридора и обратно, потряхивая визжащим ребенком.
Эндан качает головой:
– Кто бы мне сказал год назад, что я буду смотреть, как хозяин леса уволакивает князя, и переживать при этом за хозяина леса…
– Переживай лучше, чтобы самому лошадкой не стать. У нас тот еще вождь краснокожих растет.
Последнюю мою фразу он, конечно, не понимает, но от неприятных объяснений меня спасают Кир с Айшей и большой пластиковой коробкой, в которой я различаю кальмарьи щупальца. Видать, все не съели.
– Ну как он, живой? – с порога интересуется новоиспеченный хирург, опасливо косясь на дверь палаты.
– Кир, ты просто молодчина! – заявляю я и, воспользовавшись тем, что Алэк на мне больше не висит, заключаю второго ребенка в пылкие объятия. Он замирает, как тогда, в первый раз, на чердаке. – Я теперь всем хвастаюсь, какой ты у меня замечательный! Теперь все троюродные бабушки и негуманоидные жители далеких галактик будут знать, что у меня лучший ребенок на свете, и если кто откроет хлебальник сказать про тебя гадость – прокляну сразу! Алэку придется еще попотеть, чтобы заслужить такое уважение. И когда меня сегодня Азамат спросит, что хорошего случилось за день, я ему так и скажу: «Наш с тобой ребенок спас жизнь человеку».
В присутствии посторонних я изворачиваюсь, как могу, чтобы донести свою мысль, но Кир пока молчит и не отвечает. Тут по коридору с лязгом когтей и улюлюканьем младенца проносятся Хос с Алэком, Айша взвизгивает, Эндан принимается усмирять зверей – и сквозь шум я различаю, как Кир шмыгает носом где-то у меня под ухом, а потом тихо-онечко произносит:
– Ма? Так можно?
– Конечно можно, родной, – заверяю я и глажу его по спине. – Конечно. Я даже не знаю, который из твоих подвигов меня больше радует – целительский или что наконец осознал, как меня правильно называть.
Кир хрюкает и несколько расслабляется, даже позволяет себе осторожно придержать меня за лопатки, хотя, возможно, мне померещилось. Впрочем, нежности долго не длятся, через пару секунд ребенок подается назад, и я понимаю это как сигнал отпустить. Вид у него сразу становится совершенно независимым.
– А этот… Старейшина – он чего сказать-то хотел? – уточняет Кир.
– Сейчас зайдешь и узнаешь, – улыбаюсь я. – Заодно пациента проведаешь. Кстати, пока я тут вас ждала, Старейшина мне сказал, что он еще с первого взгляда на тебя понял, кто твоя настоящая мать.
– В смысле, Алансэ? – хмурится Кир.
– Наоборот. В смысле, я, – ухмыляюсь я.
– Ничего не понимаю, – мотает головой он.
– Ну типа что мать может быть только одна, и из меня и Алансэ… в общем, звезды ему на меня показали.
Кир закатывает глаза.
– На что ему еще звезды показали? Он когда на меня с крыльца кинулся сегодня, я думал, голыми руками порвет, Айша его еле удержала!
– Он неправильно понял, что ты делаешь. И он, и Интгилиг видели в будущем сегодняшнее событие и расшифровали его так, как они только и могли. Что ж взять с людей, которые не знают, зачем нужен скальпель?
Кир смотрит на меня взглядом человека, которому объявили, что его приговор отменен в связи с отсутствием состава преступления. Потом витиевато и красноречиво высказывается в таких выражениях, что я рада царящему в коридоре бедламу – еще не хватало Хосу и Айше их перенять. В общем смысле он умозаключает что-то про интеллектуальные способности пожилых гомосексуалистов, но я не думаю, что Кирово наблюдение поддерживается официальной статистикой.
– Да и я сам хорош, – развивает свою мысль ребенок. – Мог бы и догадаться, уже сколько времени я эту операцию тренирую…
– Ну ты же не знал подробностей, чего они там насмотрелись. Ты вот чего… Я понимаю, что ты не хотел нам говорить об этом пророчестве Интгилига, потому что… гм, опасался, что мы стали бы хуже о тебе думать. Надеюсь, теперь ты понимаешь, что, если бы сразу все рассказал, мы бы вместе быстрее разобрались, что к чему. Так вот, ты хоть на будущее учти – если уж у тебя вдруг образовались родители, так надо пользоваться. Мы же не только источник денег и затрещин, об нас еще можно проверять всякий бред для определения градуса бредовости.
– Затрещин пока не поступало, – комментирует Кир. Хотя он акцентирует не то, что я хотела донести, думаю, что он меня все-таки услышал, просто ему так легче сохранить лицо.
– Что тут происходит?! – громогласно вопрошает Дэн, выглядывая из кабинета. – Лиза, вы сюда привели стадо обезьян?!
– Ну да, все обезьяны тут относятся к виду человек разумный и являются объектом вашего изучения, разве нет? Хос, превратись, за разумного сойдешь! Алэк, хватит визжать, дома на папе будешь кататься, тут публичное место!
Хос превращается. Дэн молча смотрит на него, потом так же молча на меня как на предателя, потом он снова скрывается за дверью.
Тем временем открывается другая дверь – из палаты выходят духовники, не очень довольные друг другом.
– Ну а я откуда должен был знать, – запальчиво вопрошает Алтонгирел, – что у вас это временное помутнение и надо просто подождать? Пророчество видели вы, Интгилиг и Айша, и никто из вас со мной не поделился. Я даже не знал, что оно было! Ну ладно Айша рассказать не могла, но вот, Кир, ты-то почему молчал?
– Че? – моргает Кир.
– Алтош, ты этот вопрос себе задай сначала и сразу все поймешь, – тихо замечаю я.
Духовник надувается и поджимает губы.
Ажгдийдимидин пытается что-то писать на остатках блокнота вконец затупившимся карандашом, при этом зажимая уже исписанные и оторванные листки между средним и безымянным пальцами, в итоге все бумажки у него разлетаются, устелив пол ровным слоем многословных извинений. Пока я соображаю, что более неловко – подобрать их или сделать вид, что ничего не видела, Айша командует:
– Соберитесь!
И листочки послушно слетаются ей в подставленную горсть. Получившуюся аккуратненькую пачку она отдает Старейшине, который в ответ кивает.
А дальше начинается пантомима.
Ажгдийдимидин проникновенно смотрит на Айшу и снова берется за карандаш, собираясь что-то настрочить.
– Она не умеет читать, – напоминает Алтонгирел.
Старейшина задумывается, потом жестикулирует, мол, я напишу, а ты прочитаешь ей вслух.
Алтонгирел вскидывается:
– Вы хотите забрать у меня мою ученицу, и еще я же должен ее в этом убедить?! Нет уж, обходитесь без меня!
Ажгдийдимидин переводит просительный взгляд на Кира.
Тот лениво пожимает плечом.
– Я бы сначала почитал, что вы мне  напишете.
Духовник закатывает глаза и поворачивается ко мне. Но меня очень беспокоит то, что сказал Алтонгирел. Забрать ученицу? У девочки и так все детство – одна сплошная травма, давайте теперь еще ею в бадминтон поиграем?
– Может, мы сначала этот вопрос обсудим все вместе? Да и как вы собираетесь ее учить, если вам для общения нужны посредники? Мне кажется, не очень целесообразно…
Ажгдийдимидин швыряет на пол блокнот и карандаш, и они вспыхивают красивым зеленым пламенем, в следующую секунду к ним присоединяются подобранные Айшей листочки.
Девочка отшатывается, и Кир машинально задвигает ее себе за спину.
Ажгдийдимидин мученически закрывает глаза, после чего усаживается скрестив ноги прямо на пол коридора и некоторое время сидит неподвижно, глядя в пространство. Потом фокусирует взгляд на взволнованной Айше.
– Я был неправ, – тихо и хрипло произносит он, и я напрягаюсь, ожидая почувствовать волну непонятного кошмара, который накатывал каждый раз, когда Ажгдийдимидин открывал рот. Но ничего не происходит. Духовник меж тем продолжает: – Мне предлагали взять тебя в ученицы. Я отказался. Потому что плохо думал о тебе и о Кире. Потому что неправильно понял знак от богов. – Он делает большую паузу, кажется, даже переводит дыхание. Лицо у него очень сосредоточенное. – Надеюсь, теперь я стал умнее. Пожалуйста, прости меня. Я бы хотел взять тебя в ученицы, если ты согласишься.
По его виску скатывается капля пота, но я по-прежнему не чувствую никаких сверхъестественных явлений.
Айша неистово мотает башкой и вцепляется в Кира. Тот скептически оглядывает ее и понурившегося Старейшину.
– Вы зря так в кучу все свалили, она думает медленно. Айш, слушай внимательно: ты его прощаешь?
Айша кивает, не мешкая.
– А учиться у него хочешь?
Айша, так же не мешкая, мотает головой и умоляюще смотрит на Алтонгирела.
– Это не моя идея, – тут же отзывается Алтоша и приосанивается.
– Ну вот видите, – обращается Кир снова к Ажгдийдимидину. – Полдела сделано. Но ма права, как вы ее учить собираетесь, если минуту поговорить чуть не надорвались?
Ажгдийдимидин пораженчески кивает.
– Спасибо за прощение, – выдавливает он и достает платок, чтобы вытереть взмокший лоб.
Кир смотрит на него с выражением неприязни и участия одновременно. Духовник замечает взгляд и делает глубокий вдох, собираясь еще что-то сказать, но Кир его останавливает:
– Ладно, ладно, я тоже прощаю, а то как бы не пришлось мне сегодня еще учиться делать массаж сердца!
Духовник склоняет голову, обозначая признательность за сэкономленные усилия, и переводит дух.
Наступает небольшая пауза, даже Хос с Алэком молча ждут, что будет дальше, а я подумываю, не надо ли помочь Старейшине встать, но тут молчание нарушает Алтонгирел.
– Вообще, – говорит он неуверенно, – то, что сейчас Старейшина Ажгдийдимидин продемонстрировал, это именно то, чему тебе, Айша, надо научиться. В смысле, говорить без привлечения силы.
Старейшина оживленно кивает, а вот Айша вцепляется в Кира так, что пальцы белеют, и неистово мотает головой.
– Да нет, я не собираюсь тебя ему отдавать совсем! – кривится Алтоша. – Я только хотел сказать, посмотри, на что тебе надо ориентироваться. Поди-ка сюда.
Айша неохотно отцепляется от Кира, который потирает прихваченное место, и пробирается к Алтоше, огибая Старейшину по широкой дуге. Алтонгирел ждет, пожевывая губу, потом с заметным душевным усилием кладет руки Айше на плечи. Оно того стоило – девочка сразу оживает и задирает голову в ожидании дальнейших команд.
– Я что хочу сказать, – негромко начинает Алтоша. – У Старейшины Ажгдийдимидина есть опыт усмирения своей силы. А мне пока что не приходилось с этим сталкиваться. Я остаюсь твоим учителем, да, но это не значит, что никто другой не может оказаться полезным. Мне кажется, мы могли бы, скажем, пригласить Старейшину на пару занятий. Ты ведь хочешь как можно скорее научиться говорить без проблем, правда?
Айша затравленно косится на Ажгдийдимидина, некоторое время мнется, но в итоге все-таки кивает.
– Хорошо, – одобряет Алтонгирел, а потом, бросив взгляд на меня, добавляет: – Я считаю, ты приняла правильное решение.
Айша застенчиво улыбается, обхватывает Алтошин локоть и практически повисает на нем.
Я вздыхаю с облегчением и уже собираюсь сгрести в кучку своих детей да пойти домой, когда в приемную, шарахнув дверью, врывается еще один персонаж – высоченный детина лет двадцати пяти, с перепуганными блестящими глазами.
– Где батя?! – громыхает он с порога. – Ажги-хон, что случилось?!
Ажги-хон? Это какой-то новый вариант обращения… Я понимаю, Унгуц и Сурлуг зовут нашего духовника Ажги-хян, это вроде как Ажгичка, но Ажги-хон – какая-то странная фамильярность. Впрочем, самого духовника она нимало не смущает. Он улыбается, кивает, встает и указывает на меня.
– А я чего? – моргаю я.
– Это сын Сурлуга, – поясняет Алтонгирел. – Расскажи ему, в чем дело.
– А-а… – Я принимаюсь объяснять, что беспокоиться не о чем, а тем временем мозги у меня закипают: какой может быть сын у Сурлуга, если он пара Ажгдийдимидина? Но парень и правда на него похож. – Собственно, вы можете зайти к нему, мы тут просто о других делах говорили и не хотели мешать ему отдыхать…
Ажгдийдимидин подталкивает парня в спину, и вдвоем они скрываются за дверью палаты.
– Как его зовут-то хоть? – спрашиваю я у Алтоши, все еще раздумывая, прилично ли задать тот вопрос, который меня на самом деле интересует.
– Гардероб, – отрезает духовник.
– Как?! – каркаю я.
– Это прозвище, естественно, – поясняет Алтоша.
Пока я обтекаю, Кир, который, видимо, не знает такого слова, озвучивает мой нескромный вопрос:
– А откуда у пары духовника сын? Левый, что ли?
Алтоша прожигает его взглядом.
– Сурлуг был женат до того, как встретил Ажгдийдимидина. Его жена умерла в родах.
– Ох ё… – сочувственно протягивает Кир.
Через стекло я вижу, что Сурлуг, не в пример большинству муданжцев, наказ врача выполняет в точности: лежит, молчит и не двигается, даже не пытается снять маску, хотя теперь, когда известно, на что была аллергия, маска и вовсе не нужна. Я решаю зайти и ослабить режим, а то бедняга Гардероб рехнется с двумя немыми. Кир проскальзывает вместе со мной, вероятно, чтобы своими глазами увидеть живого пациента.
– Ему что, разговаривать нельзя? – озабоченно спрашивает Гардероб.
Я подавляю позывы к хохоту от комичности его прозвища в сочетании с серьезностью ситуации.
– Можно. Собственно, на мой взгляд, ему и на ночь тут оставаться незачем, но лечащий врач – Дэн, он предпочитает перестраховаться.
– Спасибо вам, – с чувством говорит Сурлуг, садясь на койке. – Простите, что создал столько суеты из-за пустяка…
– Это был не пустяк, – поправляю я. – Вам просто невероятно повезло. Если бы сегодня Кир на полчаса позже мимо проходил, мы бы тут сейчас так мирно не разговаривали.
– Нойн-хон, я у вас в долгу, – тут же кланяется Сурлуг.
Кир неуверенно пожимает левым плечом.
– Погодите, как сегодня? – хмурится Гардероб. – Мне Ажги-хон еще вчера написал, чтобы я срочно приехал, потому что с батей неладно…
Я строю рожу в том смысле, что кто-то мог бы вместо ссор и неадеквата сдать своего драгоценного в Дом Целителей, если ожидал беды. Но Сурлуг только сочувственно спрашивает:
– Ты знал, да?
Духовник кивает.
– Бедняга, – жалеет его Сурлуг. – Вот ты чего переживал-то все время… ну иди хоть теперь отдохни, что ты тут в казенном доме будешь маяться? Я там акулий суп сварил утром, а ты ведь не ел небось. Сынок, иди, побудь с ним и сам поешь, с дороги-то голодный, полсуток в пути…
– Ну здорово, – отзывается сынок. – А кто о тебе тут позаботится?
– Да ладно! – отмахивается Сурлуг.
Ажгдийдимидин принимается обыскивать свой верхний диль и оглядываться по сторонам.
– Карандаш вы сожгли, – напоминает Кир.
Духовник выглядит так, как будто очень хочет ругнуться, но также очень хорошо понимает, что в его ситуации этого делать не стоит. Потом закрывает глаза и защипывает пальцами переносицу, наморщив лоб в сосредоточении.
– Тут за ним присмотрят лучше, чем я могу, – выдает он с некоторым трудом.
– Ого! – комментирует Гардероб.
– Ажги, ты снова говоришь! – расплывается в улыбке Сурлуг. – Так у нас праздник! Завтра буду пир готовить.
Духовник отмахивается и мотает головой.
– Ему это очень тяжело, – поясняю я. – Просто пришлось, тут девочка читать не умеет, а нужно было объясниться.
– Ну раньше-то совсем не мог! Ажги-хян, так тебе подавно отдыхать надо, раз ты так упластался. Сынуль, ну не упрямься, позаботься о нем, знаешь же, что он без головы – заснет где-нибудь в кресле.
Сынуля недовольно косится на нас, оценивая, можно ли нам верить.
– Идите поужинайте, потом вернетесь, – предлагает Кир. – Я с ним посижу до тех пор.
– Да ну что вы, Нойн-хон, так напрягаться… – ахает Сурлуг.
– У меня все равно других дел нет, – пожимает плечом Кир. – Просто у меня когда отец болел, я тоже переживал, хотя и знал, что ничего страшного. Так что понимаю, почему сын вас не хочет одного оставлять. Но я подежурю.
– Я вам чего-нибудь вкусного принесу, – обещает Гардероб Киру.
– Ой, не надо, мы с Айшей так кальмарами обожрались, я на еду до завтра смотреть не смогу! – ужасается Кир. – Идите уже давайте.
Гардероб кивает и крепко ухватывает Ажгдийдимидина под локоть – похоже, не впервой. Духовник, проходя мимо Кира, пытается совершить какой-то пасс, но Кир отскакивает.
– Не надо мне вашего колдунства, с собой бы разобрались да Айше помогли!
– Помогу, – шепотом обещает Ажгдийдимидин.

Глава 15

Мы с Киром остаемся высиживать Сурлуга в относительной неловкой тишине. Относительная она потому, что за дверью продолжают колбаситься твари бессловесные, а неловкая – потому что говорить нам с Сурлугом не о чем, кроме его интригующей личной истории, но я без понятия, насколько это допустимо в муданжском обществе.
– Мгм, – глубокомысленно произносит Кир, поудобнее устраиваясь на посетительском сиденье. – Вы нормально себя чувствуете?
– Да, просто отлично, – улыбается Сурлуг. – Я тут еще вздремнул немного, теперь свеженький. Домой бы пошел, но раз целитель наказал оставаться тут, что ж поделаешь…
– Правильно, я очень рада, что хоть кто-то на этой планете слушается целителей, – усмехаюсь я. – А отдохнуть всегда полезно, дома-то все хозяйство на вас в нагрузку к работе.
Он озадаченно приподнимает брови, потом отмахивается.
– Да нет, я же не работаю, только за домом смотрю, а на это много сил не уходит. Вот Ажги, он вкалывает мама не горюй. Его бы в Дом Целителей положить на дюжину дней было бы полезно.
– Не работаете? – удивляется Кир. – Вы же мельнику с Залучья крыльцо ремонтировали.
– Ну так это ж разве работа, – пожимает плечами Сурлуг. – Дольше до того Залучья ехать, чем там пару досок прибить. Это так, развлечение.
– Я тоже хочу так развлекаться, чтобы за это деньги платили, – хмыкает Кир.
– Что вы, какие деньги? – ужасается Сурлуг. – Я уж сколько лет за ремонт ничего не беру!
– Серьезно? – морщит лоб Кир. – А мельник-то всем хвастается, мол, столичный мастер ему за гору золота вона какое крыльцо отгрохал.
– Вот врунишка, – с интонацией любящего дедушки смеется Сурлуг. – Я у него даже не обедал, не то что денег не взял. Ну ладно, охота заливать, мне-то не жалко. Ему, может, перед женой похвалиться надо, кто его знает.
– Щедро, – замечаю я. – Так вы, что ли, всегда работаете за бесплатно?
– Ну да, – пожимает плечами этот загадочный человек. – По первости, когда у меня только появился Ажги, я еще пытался зарабатывать, но там такие гроши были, а он-то – сами знаете, опека, подношения… Короче говоря, мы решили, лучше мне дома сидеть на хозяйстве, то и ему приятней, что его дома всегда кто-то ждет.
– Появился, – хихикает Кир. – Как, прям из воздуха?
– Да почти что так, – радостно соглашается Сурлуг. – Он в мой городок приезжал что-то там расследовать для Совета, он еще в учениках ходил тогда. Я с ним всего, может, парой слов перекинулся и домой ушел. А весна была, снежища по колено, все тает, с неба морось… Короче говоря, вечером является ко мне это чудо, мокрый вдрызг, глазищами своими огромными на меня смотрит, все равно что котенок, и говорит, мол, ты мне, говорит, нужен, будешь моей парой? Ну мне-то и отказать неловко было, но и согласиться странно, у меня ж ребятенок и имя глухое, а тут такая знаменитость. Я и говорю, мол, давайте вы сначала обсохните, согреетесь, поужинаете, как подобает, а там и поговорим. Посадил его на печку, завернул в одеяло, одежку его сушиться развесил, налил горячей похлебки. Потом говорю ему, мол, я человек простой, с духовниками никогда дела не имел, к своему ходил дважды – на свадьбу да на похороны, в столице не бывал, зачем я вам? А он сидит на печке, ногами болтает и говорит: чем больше, говорит, я тебя слушаю, тем больше уверяюсь в своем выборе. Я прям как сейчас помню. Ну вот, я и подумал, он ведь умнее меня, да еще духовник – наверняка ему виднее, кого к себе в дом приводить. Поехал поглядеть, что да как. А там этот домина огромный, пустой, пыль везде, паутина, страх один. Ажги спит в каморке при кухне, остальные комнаты ему велики. И то сказать, его в том доме и не видно было, как сверчка на складе. Тогда уж мне ясно стало, что ему за толк от меня. Духовники – они любят одиночками казаться, а по правде просто одинокие.
– У вас очень необычная история… – пытаюсь поддержать светскую беседу я. – А Старейшина не против, что вы рассказываете?
– Да я уж дюжину дюжин раз рассказывал, – смеется Сурлуг. – Поначалу-то все спрашивали. И Ажги рассказывал. Он ведь болтливый был. Бывало, придет с Совета в обед и до ужина по комнате расхаживает, все возмущается, что кто-то глупость сделал. А у меня у самого-то ума не особо, понимаю с пятого на десятое, киваю только. Потом привык, стал немного соображать, но я в его духовные дела не лезу, как он сказал, так и правильно, лишь бы ему было на душе хорошо. Ох, только б ему удалось снова заговорить! – внезапно со вздохом добавляет он. – А то мы как отшельники, в гости не ходит никто уж сколько лет, и нас не зовут. Один Унгуц-хон иногда заглядывает.
– А какая связь? – недоумевает Кир.
– Да прямая, – отвечает Сурлуг, и его доброе лицо становится озабоченным. – Людям все кажется, что раз он молчит, значит, говорить не хочет, тайны какие-то хранит, мудрость великую. А что он может сделать, если от его слов деревья валятся и селедка на лед выпрыгивает? Он ведь и смеяться может только летом, иначе бабочки просыпаются по всему городу, вылетают и замерзают на снегу!
Я теряюсь, чувствуя себя в некотором роде виноватой, я ведь тоже никогда не подозревала, что Ажгдийдимидину может не хватать светской жизни. Хотя, если подумать, я его знаю меньше года, и мне не могло прийти в голову, что он не устроил свою жизнь так, как ему нравится.
– Да если к нему зайти в гости поболтать, у него ж рука отсохнет, – замечает прямолинейный Кир.
– В том-то и дело, – печально вздыхает Сурлуг.
– Интересно, а если ему синтезатор речи подключить, – вслух задумываюсь я, – бабочки не подохнут?
– А это что? – хором спрашивают у меня собеседники.
– Ну, такой аппарат, его немым ставят… Типа как у Ирлика энцефалолинзы, только попроще. Короче, эта штука считывает вербальную информацию с коры мозга и превращает ее в текст на выбранном языке, ну и вслух произносит, естественно. Конечно, фразы иногда корявые получаются, но для светской беседы сойдет, тем более что она обучаемая… Только вот для муданжского языка придется прошивку разрабатывать, но это, наверное, можно заказать.
– Это устройство? – потерянно хмурится Сурлуг.
– Небось дорогущий, – с восторгом таращит глаза Кир.
– Устройство, да, такой обруч на голову… Стоит он, конечно, о-го-го, причем можно заказать хоть золотой с бриллиантами, на цене это уже мало скажется. А съемные еще дороже… в любом случае, надо бы сначала проверить, будет ли эта штука работать, как положено, я ведь в духовничьих способностях ничего не понимаю.
– Айше, значит, не купить, – расстраивается Кир.
– Лиза, прошу вас, обязательно расскажите об этой вещи Ажги, – просит Сурлуг. – Для него ведь цена не проблема, а если это действительно будет работать…
– Да, расскажу, конечно, – киваю я. – Просто это не моя область работы, и я только что вспомнила про такую возможность.
В дверь стучат и, получив разрешение, заглядывают – это Дэн.
– Лиза, можно вас на пару слов? – спрашивает он немного напряженно.
Я выскальзываю, предчувствуя головомойку. В коридоре идиллия: Эндан зачитывает детям и зверям тексты с плакатов на стенах – первая помощь, причины пищевых отравлений, гигиена… Все восторженно слушают и рассматривают картинки.
Дэн проводит меня в свой офис, садится за стол и предлагает мне посетительское кресло. Давненько я в такой обстановке не была, как-то даже неуютно.
– Во-первых, – не слишком дружелюбно произносит он, – когда вы собираетесь забрать всех этих… посетителей отсюда?
– А они сильно мешают? – поднимаю брови я. – Нет же никого…
– Тут больница, а не развлекательный центр, – напоминает Дэн.
– Ну да, – вздыхаю я. – Хорошо, сейчас заберу, просто не хотела Кира одного оставлять, а он обещал побыть с пациентом…
– Во-вторых, – перебивает меня Дэн, – вы не могли мне заранее сказать про инопланетные жизненные формы?
Я моргаю.
– В смысле? А вас в космоколледже не предупреждали, что на других планетах они встречаются? У нас был целый курс по определению и истреблению инопланетных бактерий и вирусов…
– Я имею в виду это существо под названием Хос, – цедит Дэн. – Или он тоже вирус?
– Так про него я сама тогда еще не знала! И никто не знал, что они разумные.
– И вы вот так спокойно допускаете его к своим детям? – щурится Дэн.
– Так он безобидный, – развожу руками я.
– Безобидный, – ехидно повторяет Дэн и продолжает пугающим тоном: – Лиза, я взял у него образец эпителия и прогнал через анализатор. У него нет ДНК.
Я с полсекунды осмысливаю услышанное.
– Ну, в общем, а чего удивляться? – говорю. – Никто ведь не доказал, что жизнь, основанная на углероде, обязательно должна использовать для хранения информации именно нуклеотиды. А раз нет, то логично, что независимо возникшая жизнь будет использовать что-то еще, иначе было бы подозрительное совпадение. Кстати, он вообще-то на углероде?
– Да, – неохотно признает Дэн. – Хотя органические соединения, которые мне удалось идентифицировать, больше похожи на синтетические, чем на те, которые обнаруживаются в земной жизни.
– Например? – хмурюсь я.
– Например, в нем около шестидесяти аминокислот, в том числе правовращающие.
– Что, и белки из правовращающих? – интересуюсь я.
– Вы хотели сказать, пептиды, – поправляет меня Дэн. – Я не обнаружил в образце ничего достаточной длины, чтобы считать это белком.
Я перевожу дыхание.
– Ясно. Ну что ж, значит, он так устроен. Это в первую очередь значит, что не стоит пытаться в случае чего лечить его нашими методами, мало ли как он отреагирует на йод или аспирин.
– Мгм, – бормочет Дэн. – Я отправил результаты своего анализа и несколько фотографий явления в головной офис программы поиска внеземных цивилизаций.
Я пару раз открываю и закрываю рот.
– Вообще-то, – выдавливаю наконец, – я вас специально попросила пока не разбалтывать.
– А я считаю, что такую информацию нельзя держать в секрете, и то, что вы сами ничего не сообщили на Землю, – просто непростительно.
– Вы в чужой стране и не имели права принимать такое решение, не обсудив это предварительно со здешними властями в лице Императора, и уж тем более после того, как я ясно сказала не разглашать информацию. Я, между прочим, императрица. Вы не можете знать, какие последствия повлекут ваши действия.
– Очевидные, – упирается Дэн. – Они пришлют исследовательскую группу и займутся этим вашим Хосом вплотную, по крайней мере, установят, насколько он опасен для людей и не стоит ли его изолировать.
Я хватаюсь за голову.
– Во-первых, очевидное для меня последствие ваших действий – что руководство ЗС отложит вступление Муданга в Союз до выяснения подробностей, а это может затянуться на годы, тем временем мы не будем получать кадровую и образовательную поддержку с Земли, а это значит, что еще несколько лет у нас будет раз-два и обчелся врачей на все население, что сирот не будут учить читать, что положение женщин в обществе никак не изменится и еще много чего! Во-вторых, мы только-только сделали первый шаг в налаживании контакта с этими самыми внеземными разумными существами, и они совершенно не готовы к тому, чтобы на них проводили исследования! Ну и в-третьих, вы даже по земным законам не имели права брать анализы у Хоса, не спросив разрешения у его опекунов или родителей, потому что он несовершеннолетний!
Лицо Дэна, постепенно вытягивавшееся на протяжении моей тирады, освещается праведным гневом.
– Несовершеннолетний?! Лиза, это инопланетная тварь из другой галактики! Если бы он выглядел как зеленая жидкость, вас бы волновал его возраст?!
– Если зеленая жидкость разумная и в ее культуре есть понятие совершеннолетия, то да, несомненно!!! Более того, разумная внеземная жизнь попадает под действие Специального приложения о внеземных цивилизациях к Декларации прав человека, где говорится о расширенном толковании понятия «человек»! И вы его грубейшим образом нарушили!!!
Дверь кабинета приоткрывается, и в щель просовываются одна над другой несколько голов.
– Лиза, все хорошо? – интересуется Эндан.
– Нет, – тяжело произношу я, переводя дух. – Дэн, я попрошу вас прогуляться со мной до дворца и побеседовать с Императором. Возьмите с собой копию письма, которое вы отправили на Землю.
Дэн, приобретший землистый цвет лица, скидывает на телефон свою писанину и выходит передо мной из кабинета. Эндан вопросительно поднимает бровь и быстро считывает с моего взгляда команду стеречь.
Айша дергает меня за юбку и показывает на палату, где Кир продолжает болтать с Сурлугом.
– Он нас догонит, – обещаю я и машу Киру через стекло. Достаю телефон и набираю мужу.

Встревоженный Азамат ожидает нас в своем кабинете – том самом, с антикварным столом. С ним Ирнчин, потому что я упомянула утечку информации.
Эндан закрывает дверь за спиной у Дэна и уводит детей в жилую часть. Дэн неприкрыто нервничает и зыркает на меня, как будто это я виновата, что у него язык за зубами не держится.
– Так, – оценивает ситуацию Азамат. – Что еще  за беда? Про болезнь Сурлуга я слышал. Надо понимать, одной неприятности в день нам теперь мало?
– С Сурлугом-то как раз все хорошо, – вздыхаю я. – А вот кое-кто тут взял анализ у Хоса и отослал его на Землю.
Азамат хмурится.
– Хос от этого как-то пострадал?
– Нет, – пожимаю плечами я, – пока. Но теперь ЗС в курсе, что он существует.
– А вы собирались скрывать от соотечественников такую информацию? – оскорбленным тоном вставляет Дэн.
– Нет, но никто бы не умер, если бы мы подождали с сенсациями несколько лет. Хозяева леса жили тут, возможно, до заселения людьми и еще немного пожили бы без межпланетной огласки.
Азамат с Ирнчином напряженно переглядываются.
– Просвети нас, пожалуйста, – просит Азамат, – как у вас на Земле принято реагировать на такие новости?
– Это смотря что понимать под «такими», – начинаю я, одновременно с Дэном.
– У нас принято сообщать о потенциальной биологической опасности сразу по обнаружении! И любое подозрение считается достаточным основанием для сообщения.
– Так вы еще и как биоопасность его оформили?! – ужасаюсь я.
– А как я должен оформлять здоровенную хищную зверюгу, свободно живущую среди людей? Или мне вам напомнить, что диких животных запрещено отлавливать и держать в качестве домашних питомцев?
– Тише, тише, – усмиряет его Азамат. – Хос не питомец, он сотрудник и друг семьи. Вы присядьте, Лиз, ты тоже, у нас тут не суд. Меня больше интересует, что обычно следует за таким сообщением. Какие меры примет Союз?
– Предохранительные, – вставляет Дэн, усаживаясь в кресло.
– Все молчат, я рассказываю! – рявкаю я. – Значит, так. Если получено сообщение, что обнаружена форма жизни, эволюционировавшая не на Земле, на место высылают отряд ксенобиологов, задача которых – изучить строение, поведение и происхождение этой формы жизни. То есть большую часть популяции, если возможно, они изучают в природе, но, если возможно, несколько штук отлавливают и прогоняют через серию поведенческих экспериментов, а также берут образцы тканей, в идеале еще смотрят зародышевое развитие. А теперь представь, что скажут на это хозяева леса.
– М-да, – кивает Азамат. – Вряд ли они добровольно подвергнутся таким исследованиям.
– Это еще полбеды, – с энтузиазмом продолжаю я. – Если получено сообщение о биологической опасности, это значит, что присылают команду дистанционно управляемых роботов, которые отлавливают несколько особей и проверяют их на потенциальный ущерб человечеству. И в случае подтверждения планету помещают в карантин, то есть ни туда, ни оттуда никого не пускают.
– Что, навсегда? – уточняет Ирнчин.
– Теоретически – до того момента, когда опасность будет ликвидирована. То есть, например, если там какие-нибудь болезнетворные бактерии или вирусы, то до изобретения профилактики, если крупные хищники – то создают закрытые заповедники, из которых зверье не может выбраться и напасть. Но на деле, если у планеты нет особо ценных ресурсов, она так и остается пожизненно в карантине, разве что опасные виды просто вымрут в ходе местной эволюции или смены климата.
– Позвольте, но тут же люди живут, – недоверчиво улыбается Азамат. – Боюсь, что это неприемлемый вариант.
– Людей в таких случаях переселяют, – недобро усмехаюсь я.
– Людей? – удивляется Ирнчин. – Не д… я хочу сказать, не хозяев леса, а людей?
– Переселять зверей нельзя, потому что мы не можем учесть все нюансы их места в родной экосистеме, не сможем воспроизвести их в другом месте, и в итоге все подохнут. А людям что, люди приживутся. Это-то я как раз понимаю. Но! Самое интересное! Видишь ли, разумная  жизнь внеземного происхождения еще ни разу не была зафиксирована. Более того, большая часть жизни, которая обнаружена на других планетах, – это всякая мелочь, максимум насекомые, ну или что-то вроде них. Поэтому о том, как обращаться с настоящими разумными инопланетянами, ни в одном законе не прописано. Есть, конечно, всякие философские трактаты на эту тему. Но мы же все ждем, что это к нам явятся представители высшей цивилизации, чтобы установить контакт и передать нам свои знания. А на вариант, что инопланетные интеллектуалы живут на деревьях и питаются сырой олениной, все предпочитают закрывать глаза. Так что, Азамат, я не знаю, что сделает ЗС, но нам надо быстро соображать, какая у нас самих позиция. Либо мы просто говорим, что господину доктору померещилось, и растираем в порошок его репутацию, либо мы признаем, что у нас действительно есть такие соседи, но как-то ограничиваем к ним доступ, только так, чтобы самим за психов не сойти…
– Если Союз начнет переселять людей, чтобы не потревожить этих «разумных», – глубокомысленно замечает Ирнчин, – то их просто всех перестреляют, и дело с концом. Лучше уж тогда пусть их переселят, так хоть какой-то шанс есть им выжить.
– Это же варварство! – ахает Дэн, решивший, видимо, что терять уже нечего. – Вы не можете позволить просто так уничтожить редкий вид, тем более имеющий высокую ценность для науки.
– Не можем! – фыркаю я. – У нас полиция учреждена меньше года назад. Да что полиция, мы только-только пробили закон, чтобы хозяев леса не отстреливали просто так, безо всякой причины! Дэн, я не понимаю, вы что, впервые с Земли выехали?
– Это я не понимаю, Лиза, – огрызается он. – Вы как будто тут родились, встаете горой за этих пещерных людей, которым невдомек, что законы надо исполнять! Только что обнимались с пришельцем, а теперь защищаете браконьеров?
– Во-первых, пришелец тут – вы. Во-вторых, я никого не защищаю, просто глупо полагаться на послушность муданжцев, они и так со скрипом принимают хозяев леса. И в-третьих, я что-то не уловила, только сейчас вы мне рассказывали про зеленую жидкость и мерзких инопланетных тварей, а теперь оскорбляете ради них всех граждан планеты заодно с присутствующим здесь Императором. Вы бы уж определились…
Дэн набирает побольше воздуха и обращается напрямую к Азамату, очевидно отчаявшись переспорить меня:
– Господин Император, не поймите меня неправильно, я просто пытаюсь поступать по закону и совести.
Я фыркаю, но Азамат, как ему это свойственно, вежливо выслушивает.
– С одной стороны, – продолжает ободренный Дэн, – так называемые хозяева леса представляют несомненную опасность как для местных жителей, так и для приезжих специалистов вроде меня.
Я открываю рот спросить, когда его в последний раз кусал хозяин леса, но Азамат бровями жестикулирует мне придержать свои возражения.
– К тому же, – добавляет Дэн, – как работник науки я обязан подвергать анализу все ранее не описанные явления природы на других планетах и позже отчитываться о результатах этого анализа соответствующим органам! Это обязательство, кстати, распространяется и на вашу жену, не знаю уж, почему она им пренебрегает. Что же касается несовершеннолетия… представителя… разумной фауны, я не был об этом осведомлен. Доктор Гринберг, однако, имея широкие полномочия императрицы, могла бы заполучить образцы тканей половозрелой особи, но почему-то не стала.
– Я себе представляю, как я к Хавису лезу с ватной палочкой, – вклиниваюсь я.
– Вашу позицию по этому вопросу я понял, – замечает Азамат. – Теперь объясните, пожалуйста, поподробнее про пещерных людей, желательно оставив за кадром мотивы поведения моей жены.
Дэн тушуется и принимается объяснять, бубня себе под нос:
– Я только хотел сказать, что в Земном Союзе приняты определенные нормы взаимодействия с окружающей средой. Я могу сколько угодно не любить и опасаться крупных хищников, но просто взять и всех их истребить – это варварство, и, если ваши подданные на такое способны, Мудангу в Союз вступать рано.
– Господина целителя забыли спросить, – тихо комментирует Ирнчин.
– Вы понимаете, Дэн-хон, что своими действиями как раз и поставили под угрозу жизнь наших разумных соседей заодно с нашими шансами вступления в Союз? – мягко интересуется Азамат.
– Ну отлично, значит, выставляйте меня психом! – взрывается Дэн. – Марайте мою репутацию, я-то что могу теперь сделать?!
– Вариант с репутацией отпадает сразу, – морщится Азамат, к огромному облегчению Дэна. – Рано или поздно правда все равно всплывет, и тогда с репутацией будут проблемы уже у нас. Теперь давайте разберемся попунктно, кто прав и в чем именно. Жаль, конечно, что среди нас нет ни одного специалиста по инопланетным животным, но вы же оба, господа медики, разбираетесь в вопросе, так что поправите меня, если что.
Он встает из-за стола и прохаживается, собираясь с мыслями.
– Дэн-хон, несомненно, прав в том, что хозяева леса опасны для людей.
– Это Хос тебе опасен? – изумляюсь я.
– Лиза, я понимаю и разделяю твои чувства в отношении лично Хоса, но ты должна признать, что не объективна. Ты не так давно здесь живешь и не так много повидала. Да, Хос при первой же встрече проявил себя по отношению к тебе очень хорошо, но, заметь, он ведь принял тебя за богиню. Как знать, что бы он сделал, если бы не твоя обманчивая внешность. Также не стоит забывать, что тебе, как и мне, покровительствует Ирлик-хон, поэтому большинство хозяев леса осведомлены, что тебя трогать нельзя. Среднестатистический же муданжец наблюдает совсем другую ситуацию: дикий лесной зверь приходит на ферму, убивает и уносит за один раз несколько голов скота, а если попытаться оказать сопротивление, то и человеком не побрезгует. Да, безусловно, теперь есть закон об уголовной ответственности, одинаковый для людей и хозяев леса, и стараниями Старейших Котов он доведен до сведения всех индивидов, но ты же понимаешь, что отношение за несколько дней не изменилось ни с нашей стороны, ни с их. Поэтому в принципе с соображением, что они опасны, я согласен. Другой вопрос, что предлагаемые меры предосторожности кажутся мне абсурдными и не подходящими к ситуации.
– Извини, дорогой, но, мне кажется, ты подменяешь понятия, потому что привык думать о них как о зверях, – качаю головой я. – Давай представим, что у нас на планете живет племя людей, менее развитое, чем муданжцы. Такое первобытное, дописьменное племя, но людей. И они тоже могут разворовывать фермы и убивать муданжцев, потому что не понимают, чем это плохо. И что, ты бы сказал, их надо отловить, посадить в вольеры и изучать под микроскопом?
– Лиз, но обычных-то людей ты изучаешь под микроскопом. Меня и Кира, например. И тебя это вроде бы не смущает.
– Правильно, потому что вы-то понимаете, что вам это на благо. А Хос вот до сих пор не уверен, что хуже – блохи или вонючий шампунь.
– И вы его с такими идеями допускаете до детей? – вставляет свои пять копеек Дэн.
– Ну так блохи же, не энцефалитные клещи, – пожимаю плечами я. – Если бы вы видели, где эти дети лазают, когда их выпускают на свободу, Хосовы блохи вам показались бы цветочками. Однако живые и здоровые. Конечно, на Муданге санитарные нормы оставляют желать много лучшего, но и иммунитет у жителей соответствующий. С этой точки зрения хозяева леса как раз очень мало отличаются от многих людей – сырое мясо едят и те и другие, холодной водой без мыла моются в малообеспеченных семьях точно так же. Короче, не стоит ожидать от Муданга земной стерильности. И вообще, у нас речь вроде как о морали, о том, насколько нравственные установки запрещают хозяевам леса причинять вред людям. Так вот, во-первых, не более, чем нравственные установки людей запрещают им причинять вред хозяевам леса, а во-вторых, как я уже сказала, если бы в роли хозяев леса было какое-то человеческое племя, они вели бы себя точно так же. Но только тогда речь бы шла не о карантине и изоляции, а о межкультурных отношениях, просвещении и образовании.
– И что, вы собираетесь открыть для них школы? – язвит Дэн.
Азамат садится обратно за стол и включает планшет.
– А вот давайте как раз и подумаем, что мы можем предложить Земному Союзу в качестве нашей программы работы со впервые открытой внеземной разумной… как вы там это называете, жизненной формой?
– Ну во-первых, – тут же оживляюсь я, – обязательно им объяснить, что, раз уж так сложилось, что они живут на Муданге, именно мы должны диктовать, как с ними работать. Потому что у муданжцев с хозяевами леса многовековая общая история, вон даже Император один был, который вроде как в кота превращался…
– Лиза, вы когда говорите «мы», вы имеете в виду землян или муданжцев? – ехидновато уточняет Дэн.
– Муданжцев, конечно, – отмахиваюсь я. – Естественно, муданжцы должны работать с хозяевами леса, для начала хотя бы потому, что на всеобщем они не понимают.
В комнате повисает какая-то подозрительная тишина. Азамат смотрит на меня с таким выражением, как будто поймал меня на очень смешной оговорке и ждет, пока я догадаюсь.
– Чего? – переспрашиваю я. – Давай пиши, я вон сколько умных слов сказала.
Он послушно принимается печатать.
– Насчет языка ты хорошо подметила, – комментирует он. – Насчет Императора… Пожалуй, можно упомянуть, да. Вообще, надо будет попросить Старейшин исследовать этот слух о нем, ведь если окажется, что Аяу сам был из хозяев леса, это может помочь в деле улучшения отношений с обеих сторон. Дальше, я думаю, стоит сказать, что их общество очень закрытое, и как следствие вызвать их на диалог чрезвычайно сложно, и нам-то, собственно, это удалось только по счастливому стечению обстоятельств.
– Можешь еще упомянуть, что назначение их представителя на высокую должность при дворе призвано укрепить межкультурные связи, и еще что-нибудь в таком духе. Главное, дать им понять, что мы лучше понимаем, как разрулить ситуацию, чем «соответствующие органы». Хорошо бы для убедительности туда цифр накидать. Например, что через столько-то лет мы прогнозируем рост уровня образования среди хозяев леса, или более тесные экономические отношения…
– Если я накидаю цифр, их придется и правда достичь, – усмехается Азамат. – Я не такой человек, чтобы давать пустые обещания. Думаю, что можно включить приблизительно такой пассаж: с нашей точки зрения, самым продуктивным модусом работы с хозяевами леса должно стать изучение их основной компетенции – муданжских лесных экосистем. Нам предоставляется возможность из первых рук получить знания о процессах, происходящих в каждом акре леса, и соответственно минимизировать свое влияние на живую природу Муданга. С другой стороны, мы рассчитываем, что наше бережное отношение к ресурсам создаст у хозяев леса стимул к взаимодействию с нами и поможет выстроить доверительное отношение к человеческой науке. Когда эти цели будут достигнуты, можно будет поставить вопрос о непосредственном научном изучении открытой жизненной формы. Как тебе?
– Я смотрю, ты хорошо подготовился ко вступительной речи в Союзе, – усмехаюсь я.
– Лиз, я уже несколько месяцев занимаюсь почти исключительно устойчивым природопользованием. И не только ради выполнения требований Союза, я действительно считаю, что это очень важно. Как ты понимаешь, если бы меня на самом деле не заботило, насколько рационально мы используем ресурсы, мне бы никогда и в голову не пришло нанимать Хоса на должность лесоведа. Однако он уже показал себя очень хорошо в этом деле, и, я думаю, качество будет только расти.
– То есть вы фактически эксплуатируете несовершеннолетнего индивида для достижения своих политических целей? – хватается за соломинку Дэн.
– С нотариально заверенного разрешения его отца, а также законодательных органов его племени, – улыбается Азамат.
Дэн пожимает плечами.
– Ну если у вас на все есть ответ, может, и добьетесь своего. Но учтите, что для наших это вопрос гордости. Мысль, что кто-то будет полвека готовить почву для их исследований, когда материал – вот он, им очень не понравится. Если б им хоть один экземпляр выдать, они бы, может, оставили вас в покое, а так…
– А так у свежеобразованной регулярной армии появится первое задание – не пускать на планету не авторизованных ученых, – вздыхает Азамат. – Ладно, надо звонить в эту программу поиска… Ирнчин, позвони ты, пожалуйста, а то земные секретари не верят, что я Император, когда я сам звоню.

Глава 16

На время серьезного разговора Азамат выставляет нас с Дэном в приемную. Дэну-то и вовсе незачем слушать его переговоры, а я – опасный элемент, лезу с советами и не могу сдержать комментарии.
– Можно поинтересоваться, какова будет моя дальнейшая судьба? – негромко спрашивает Дэн, присевший на подлокотник кресла и нервно болтающий ногой. – Или это зависит от результата переговоров?
Я скребу в затылке.
– Да нет, думаю, что переговоры ничего не изменят. У вас ведь контракт на муданжский год? Ну значит, до лета работаете как обычно, а там уже сами решите, продлевать или как.
– То есть меня не сожгут на костре, не бросят в клетку с тиграми и даже не выгонят с позором? – приподнимает бровь Дэн.
– В отличие от мира ваших богатых фантазий, – язвительно говорю я, – в реальности мой муж – цивилизованный человек, причем исключительно неконфликтный. Мы не можем себе позволить разбрасываться врачами, если только они не угрожают будущему всей планеты.
Дэн смотрит на меня внимательно и озадаченно, как будто пытается разгадать ребус.
– Я никак не могу понять, Лиза, какую роль вы играете в местной политике? По должности вроде бы вы просто врач, даже не личный врач Императора. Какие привилегии дает семейное положение?
– Насколько я понимаю, закона об этом нет, но по факту можно сказать, что у меня есть совещательный голос. Когда речь заходит о чем-то, в чем я лучше понимаю, Азамат обычно спрашивает моего мнения.
– И вы не собираетесь как-либо сопротивляться тому, что он принял мою сторону в этом вопросе?
– Да он не то чтобы вашу сторону принял. Во-первых, это совпадает с его собственными представлениями, во-вторых, тут важно не то, что он думает по поводу безопасности хозяев леса, а то, как сохранить баланс в отношениях с ними, чтобы ни они нам, ни мы им вреда не причинили. Тут уж Азамату виднее, как поступить, он же политик. Мое дело предоставить информацию.
– Тогда почему вы так резко негативно отнеслись к моему поступку? Если вы сами политикой не занимаетесь, вам как ученому должно быть интересно исследовать инопланетян.
– Я резко отнеслась, потому что надо было сначала спросить разрешения. Азамат – ваш непосредственный наниматель, вы ему должны отчитываться обо всех своих действиях, и только после этого – в ЗС. Тогда бы и с несовершеннолетием проблем не возникло. А что касается моего интереса, да, мне очень интересно, но для меня на первом месте чтобы все жили в мире и чтобы Хоса не перепугать до безумия. Он и так вчера с нами в лифте первый раз проехал – чуть не кильнулся, а тут какие-то незнакомые люди будут его подключать к аппаратуре, он же всех порвет и сбежит!
– Неужели вы ничуточки не боитесь этого Хоса? Я еще понимаю, ваш муж – наемник, военный, короче, подготовленный человек. Но вы ведь даже никакими боевыми искусствами не занимались, откуда такая уверенность, что вам ничего не грозит?
– Так уж сложились у меня с Хосом отношения, – пожимаю плечами. – И с другими потом тоже… Я, например, ночевала в доме, где служанка – хозяйка леса, причем меня там пытались нарочно запугать, чтобы я на них поработала, так вот, даже она меня не тронула. Короче, мой личный опыт показывает, что бояться нечего, вот и все.
– Но вы же понимаете, что анекдотическое свидетельство – это не научный факт! – воздевает руки к небу Дэн. – Допустим, вам повезло, но ведь кому-то тут в городе может и не повезти! А этот ваш Хос ходит тут без присмотра!
– С присмотром, при нем охранник.
– Это парнишка-то такой? Много он наохраняет.
– Он из Азаматовой команды вообще-то, один из лучших профессионалов на планете.
Дэн смотрит на меня с сомнением, потом пораженчески вздыхает.
– Хорошо, допустим, он с ним сладит в случае чего… И все равно я не понимаю, вот вы – медик, разумный, образованный человек. Вы прилетаете на чужую планету, куда не ступала нога цивилизации, так сказать. У меня вот лично первый порыв – это все изучить, описать, настрочить пару сотен статей, пригласить дружественные лаборатории… А вы выходите замуж. Как можно десять лет отучиться – и все для того, чтобы выйти замуж?
– Маленькая поправочка. – Я поджимаю губы. – Замуж я вышла до  того, как прилетела сюда. И вообще-то я совершенно не собиралась делать ни того, ни другого, просто так сложилось.
– Ну ладно, до. Но потом-то? Вы наткнулись на всю эту разумную жизнь – и тишина? Вы вообще пытались как-то научно осмыслить то, что видите, или уверовали в сверхъестественные силы? Лиза, вы же разумный человек! Вас нисколечко не шокировали говорящие кошки?
Я задумчиво скребу в затылке. Если уж по совести, то первым кандидатом в сверхъестественное был дух, принятый за древесную слюну (которая и сама по себе вызывает много вопросов), а потом Ирлик…
– Знаете, наверное, дело в том, что это не моя область, – говорю наконец. – Вот что у муданжцев регенерация вдвое-втрое быстрее, я заметила еще на корабле и летом написала об этом статью. И об особенностях иммунного ответа тоже. Вам их посылали, когда вы решали, ехать или нет, помните? Кстати, они все еще ждут публикации в «Жизни за пределами», видимо, очень актуальный материал. А что касается местного зверья, так тут и земного происхождения фауну никто не описывал, кроме местных охотников. А ведь куда ни плюнь – то выдрокошка, то эпиорнис живой гуляет… Начать и не кончить. И я не собираюсь делать чужую работу, мне своей хватает за глаза.
– Что муданжцы сами по себе представляют огромный материал для изучения – это я уже даже не упоминаю, тут открытие на открытии, как по минному полю ходишь! Я согласен, ими в первую очередь надо заняться… времени, конечно, мало, но если бы хоть ресурсы были, проинформировать население… От этого ведь сразу была бы польза, детскую смертность бы снизили.
– Ну вы лично готовы за это взяться? – припираю его к стенке я. – А то разглагольствовать-то я тоже могу долго, но вы же понимаете, что тут нет никакой инфраструктуры для подобных вещей, единственная лаборатория – в Доме Целителей, отношение к нам своеобразное…
Дэн недолго мнется, потом наконец кивает.
– Я бы попробовал. Конечно, условия не ахти, но в принципе почти все необходимое оборудование есть, помещение тоже, если бы Император мог как-то сагитировать людей прийти и сдать анализы, заполнить анкетку… Потому что тот поток, который идет через меня, все-таки недостаточный, да и выборка по экономическому статусу.
– А принимать этих людей вы сами будете, забив на пациентов? – интересуюсь я.
Дэн глубоко вздыхает.
– М-да, тут никак не прокрутиться… Лаборантов бы набрать хоть парочку, да где ж их возьмешь…
– Обучите, – предлагаю я. – На это вам средства из бюджета хоть прям щас отчислят, Старейшины сейчас с большим удовольствием финансируют медицинское образование, даже на стипендию хватит.
– На обучение тоже время надо, а я работаю по двенадцать часов в сутки. Может, их дистанционно можно на курсы отправить, чтобы теорию послушали, а уж потом я с ними занялся практикой?
– Можно, но тогда надо отбирать тех, кто на всеобщем говорит. Давайте так, вы найдете людей, а мы организуем им обучение?
– Это было бы здорово, – кивает Дэн. – Я правда искренне надеюсь, что вы не пролетите со вступлением из-за зверья, в конце концов, ну не идиоты же сидят в этой комиссии, наоборот, может, предоставят специалистов…
– Можно узнать, – интересуюсь я, возвращаясь к исходной теме, – чем вы вообще руководствовались, когда посылали результаты своих анализов?
– Ну как чем?! – изумляется Дэн. – Это же внеземная разумная жизнь , Лиза! Человечество сколько уже ждет первого контакта, прощупывают планету за планетой, роботов рассылают по всем закоулкам, сигналы вынюхивают… А тут вот, пожалуйста, живой экземпляр – и тишина, вы даже не почесались оповестить мировое сообщество! И еще страдаете, что про ваш иммунитет никто не публикует. Вы бы про жизнь без ДНК написали, это бы вместо порнобаннеров на всех  сайтах висело! Я не понимаю, как можно было не  сообщить!
– Да знаете, у меня как-то после богов удивлялку отшибло, – пожимаю плечами я. – Я ведь, кстати, хотела образец духа на Землю послать для анализа, когда думала, что это источник болезни, но провалилась в туннель, а мужики потеряли пробирку.
Дэн ошалело моргает.
– Вы что, в местную религию ударились? Какие боги и духи?
– Ну, духи – это вообще хрен знает что, а боги – они с хозяевами леса в родстве, во всяком случае, так считается…
– То есть этих тварей еще и несколько разновидностей? – сдавленным голосом уточняет Дэн.
– Ага, только боги покруче, они и под людей мимикрируют лучше. Но их я не пыталась исследовать, потому что стремно, а после них хозяева леса – это как бы уже и ничего особенного…
Дэн хватается за голову.
– Лиза, вы вообще помните, что живете в материальном мире с законами физики? Что дома есть исследовательские центры, где люди изучают неизвестное?
– Ну не передергивайте, – обижаюсь я. – Конечно, я не думаю, что боги – это прям реально какие-то сверхъестественные силы природы. Понятно, что всему есть научное объяснение, хотя, возможно, пройдет пара веков, пока мы до него докопаемся. И конечно, мне интересно, как устроены все эти существа, как они живут и так далее. И я это стараюсь выяснить, когда подворачивается возможность. Но у нас с вами разница в том, что вы здесь от ЗС, вы все время в контакте с Землей и с другими землянами. А для меня через месяц в муданжской глубинке становится нормальным спать в шатре и есть дичь сомнительного приготовления. А Земля – она где-то там, за пределами моего ежедневного опыта, вроде как университет после десяти лет работы: можно повспоминать под пиво. Если Земле от меня какое-то благо произойдет, отлично, но в первую очередь все мои усилия направлены на благо Муданга.
– Мне прямо сердце греет от тебя такие слова слышать, – встревает тихо прокравшийся из кабинета Азамат. – Надо почаще закрывать тебя с коллегами и подслушивать.
– Я тебе дам подслушивать, – беззлобно грожу я, вполне уверенная, что Азамат никогда в жизни не стал бы такого делать. – Ну как?
– Все не так плохо, как мы боялись, – солнечно объявляет он. – Они довольно легко согласились предоставить нам разбираться самим, с условием, что мы будем регулярно отчитываться о положении дел и делиться любой информацией о хозяевах леса. У меня вообще создалось впечатление, что известие их застало совершенно врасплох и они были рады переложить ответственность.
– Ну слава пушистому зверьку! – воздеваю я руки к небу.
Азамат усмехается.
– К сожалению, это не все условия, – продолжает он. – Они хотят образец.
– Тканей? – уточняю я.
– Нет, он сказал «особь». Я так понимаю, имеется в виду один живой хозяин леса.
– Облезут и неровно обрастут, щас мы им выловим, как же! – фыркаю я.
– Они согласны подождать несколько месяцев, – вздыхает Азамат. – Но это обязательное требование, в противном случае они подадут в Союз заявление против дальнейшего сотрудничества, проще говоря, они не хотят отправлять сюда своих ученых, если мы отказываемся предоставлять требуемые сведения об экологии. Я проверил, это действительно их официальная политика. Естественно, я сразу сказал, что Хоса мы не дадим, и про языковой барьер объяснил. Однако они продолжают настаивать.
– И что мы будем делать? – хмурюсь я. – Просто я себе представляю, что будет, если мы отловим и отошлем с планеты какого-нибудь кота. И я совершенно уверена, что мы никакими силами не добьемся разрешения Старейших Котов, даже если Ирлик поддержит. Может, его самого предложить в качестве экземпляра, он хоть на всеобщем понимает, – хихикаю.
– А кто такой Ирлик? – интересуется Дэн.
– Это бог, – укоризненно отвечает Азамат, правда, укоризна его относится скорее ко мне, чем к Дэну. – Лиз, ну ты что, мы не можем с ним так обойтись после всего, что он для нас сделал!
– Да нет, я не предлагаю его связать и отправить! Я просто подумала, ему самому может быть интересно.
Азамат хмурится и качает головой.
– Это, наверное, может оскорбить религиозные чувства верующих… – робко предполагает Дэн, делая мне страшные глаза, мол, как я могу местному такое предлагать.
– Какие религиозные! – хватаюсь за голову я. – Вы что, всерьез думаете, что ему тут кто-то поклоняется ?
– Дэн, вы не совсем разобрались в ситуации, – мягко произносит Азамат, присаживаясь рядом со мной. – Я понимаю, что вас сбивает с толку слово «бог», но это просто неудачный перевод. Муданжские боги – весьма реальные создания. Что касается твоего предложения, Лиза, мне не кажется, что ему будет интересно. Во всяком случае, что его интерес долго продлится. Да и потом, если помнишь, он теперь очень занят. Не знаю, можно, наверное, спросить его для проформы, но меня еще несколько волнует его могущество. Он ведь может запросто испортить чужую собственность или еще что…
– Ага, съесть декоративную собачку директора института и запить золотыми рыбками из бухгалтерии.
– Да-да, что-то в таком духе. И, в отличие от хозяина леса, его вряд ли кто-то сможет остановить. Надо подумать, может быть, если вашим ученым не важно, кого именно мы пришлем, лишь бы это было разумное существо и не человек… Может быть, они удовольствуются духом или каким-нибудь мелким оборотнем?..
– Каким еще мелким оборотнем? – недоумеваю я.
– Ну, есть ведь всякие белки, лисы… чайки, в конце концов. Правда, я не слышал, чтобы они разговаривали, но как знать, если уж хозяева леса оказались говорящие…
– Чайки-оборотни? – уточняю я, чувствуя, что у меня сводит лицо от задирания бровей. – В людей превращаются?
– Нет, в домашних лебедей, – на полном серьезе поясняет Азамат.
Я оборачиваюсь к бледному Дэну и развожу руками.
– Понимаете, да?
Он сглатывает и уныло кивает.
– Я сильно сомневаюсь, что домашние лебеди – говорящие, – замечаю я Азамату. – Но можно спросить Хоса, он, наверное, знает…
– Ладно, этот вопрос можно пока отложить, – как ни в чем не бывало продолжает Азамат. – Еще пара организационных моментов. Во-первых, за спасение жизни важного для планеты человека вам, Дэн, полагается премия.
– Мне? – удивляется Дэн.
– Ему?! – одновременно с ним удивляюсь я. – Сурлуга твой сын спас, алле!
– Дэн-хон – целитель, который занимался Сурлугом, целитель в таком случае всегда получает премии. Но не волнуйся, Киру тоже причитается, и даже Айше. Мне сам Ажгдийдимидин написал, что она участвовала.
– Ну ладно, – успокаиваюсь я. – Хотя вообще-то за сегодняшние шалости надо штраф брать, а не премию давать. А Ажгдийдимидин отдыхать должен, а не письма строчить, чем он там думает вообще?
– Что касается этих несчастных анализов, – прет поперек меня Азамат, – поскольку прямого запрета на подобную информацию не было, никаких формальных последствий это не повлечет. Но, Дэн-хон, я очень полагаюсь на ваше благоразумие в дальнейшем. Как вы, надеюсь, понимаете, я не пытаюсь утаить от Союза никаких сведений о Муданге, но хотел бы быть в курсе ваших находок до  того, как о них узнает весь остальной мир. Я всегда доступен, если даже у вас чешутся руки поделиться знанием, наберите мне и поделитесь, я с удовольствием послушаю. Или хотя бы Лизе. Со своей стороны обещаю, что не буду препятствовать научной работе, просто нехорошо как-то выходит, что я позже Земли узнаю, что происходит на моей планете. Договорились?
Дэн сидит пристыженный, как Филин, когда его Кир застает на кровати. Пытается что-то сказать, но в итоге только сдавленно кашляет и кивает.
– Вот и отлично. Еще какие-нибудь новости есть?
– Про лаборантов! – вспоминаю я, потому что Дэн уже явно намылился смыться как можно скорее.
– А… да… – выдавливает он. – Может, в другой раз?
– Ладно, идите, я изложу идею, потом поговорим, – сжаливаюсь я.
Дэн еще раз кивает, и это больше похоже на поклон, и выветривается из приемной, чуть не снеся дверной косяк левым плечом. Бедняга, это ж надо так не вписаться, болеть же будет.
Когда за Дэном окончательно закрывается дверь, Азамат внезапно принимается хохотать – громко, заливисто и постанывая. Я таращусь на него во все глаза, пока доходит.
– Ты про чаек-оборотней нам наплел, что ли?
Он энергично кивает сквозь скручивающие приступы хохота.
– Да ты охренел, дорогой, – усмехаюсь я, представляя, какая у меня только что была физиономия. – А если он и про это растреплет?
Азамат хлюпает носом и вытирает глаза.
– Вот тогда, – произносит он между смешками, – он сам себе яму и выроет. Ой, не могу, ну у вас и лица были, я чуть не лопнул! Неужели ты и правда поверила?
– А чего бы мне не поверить? – все еще обескураженно говорю я, протягивая Азамату носовой платок. – Ты до сих пор ничего подобного не отмачивал.
– Прости, – гундосит он, вытирая нос. – Не устоял перед соблазном. Та-акой серьезный ученый! Фу-ух…
– Экое у тебя настроение хорошее, – качаю головой. – Пойдем, поделишься с семейством, ты ведь закончил на сегодня?
– Да, сейчас, Ирнчина отпущу, и пойдем. Ты не обиделась, надеюсь?
– Нет, так, озадачилась немного…

Дома все уже в сборе. Киру, видимо, понравилось проявлять сознательность, и, пока мы болтали с Дэном, он покормил и уложил Алэка, за что ему честь и хвала. Впрочем, судя по тому, что Айша с Хосом отрубились на ковре, свернувшись вместе в один клубок, особенно убаюкивать мелкого не понадобилось. Тирбиш обещал завтра выйти на работу, не верю своему счастью.
Эндан с Киром играют в Азаматовы резные шахматы, включив доску на журнальном столике, потому что там спецэффекты красивые и очки сами считаются.
– Ну наконец-то можно поужинать, – ворчит Кир. – Мы вас ждем-ждем…
Дальше он не успевает ничего сказать, потому что Азамат заходит сзади, подхватывает его под коленки и совершенно как детсадовского тискает и расцеловывает. Я не нахожу ничего лучше, чем загородить Эндану обзор своим самым широким местом, а то ж засмущали ребенка.
– Пусти-и, ну ты чего-о! – шипит Кир, хотя не особо вырывается. – Па-а-а-а!
– Не могу, я еще не выразил весь свой восторг, – невозмутимо отвечает Азамат и продолжает.
Наконец помятый Кир поставлен на пол, и Азамат усаживается перед ним на ковер, скрестив ноги.
– Я знаю много людей, – приглушенным от распирающей его гордости голосом говорит Азамат, – которые любят под пивко рассказать, какими героями были их отцы или отцы их отцов. И вот теперь я знаю одного, который с удовольствием расскажет всем и каждому, что его сын – герой. Это я.
Кир издает какой-то шорох, потом немного пискляво отвечает:
– Пасиба… Я это… отойду ненадолго…
И скрывается в своей комнате.
Азамат провожает его сияющим взглядом и одним прыжком встает.
– Ну что, – гремит он от всей широкой души. – Пируем?
– Тихо, перебудишь всех! – шикаю я. – Закажи чего-нибудь быстрого, а то у меня уже глазки слипаются.
– Лиза, ты что, такой день… – расстраивается он.
В итоге такой день плавно перетекает в такую ночь и даже почти в такое утро. Эндан, которого на боевом посту сменяет Дорчжи, выпивает с нами кружку пива и уходит отдыхать, а мы втроем досиживаем до предрассветного серого неба, болтая и хохоча. Что самое удивительное, Хос с Айшей даже ухом не ведут. Или ушами… Я, пожалуй, впервые вижу Кира таким счастливым и расслабленным, и на контрасте теперь очень хорошо заметно, каким настороженным он был все эти месяцы. В какой-то момент я даже жалею, что Арават не заглянул на огонек – сейчас бы он даже в полутьме ясно увидел, что Кир – плоть и кровь Азамата, в каждой черточке и каждом жесте, в перепаде голоса и направлении, в котором торчит надо лбом непослушная прядь.
Залюбовавшись, я не улавливаю что-то в его рассказе, что заставляет Азамата покатиться со смеху. Кир, впрочем, и сам несколько озадачен, он вроде как до развязки еще не дошел.
– Видела? – спрашивает меня Азамат.
– Что? Не-ет…
– Да он сейчас лицо сделал точно как ты, когда с Алтонгирелом разговариваешь. Ой, не могу, умора, это ж надо – один в один!
Мы с Киром переглядываемся и делаем лица .

Следующий день выдается не таким веселым, во всяком случае, поначалу. Мои намерения поспать до обеда постигает крах в виде звонка Оривы, умоляющей подмогнуть в Доме Целителей, а то ночью, оказывается, сгорела деревня на северах, и на обработку всех ожогов рук не хватает. К моему большому облегчению, еще за час до этого в нашу жизнь вернулся Тирбиш, так что мне не приходится еще день шарахаться по больнице с ребенком наперевес.
К счастью, в основном повреждения от пожара незначительные, больше времени занимает убедить пациентов, что шрамов не останется, чем собственно обработать ожог. Да еще Азамат вертится под ногами и то и дело интересуется, что и как, у него ж это больная тема. Но к полудню удается всех раскидать. Я уже совсем намыливаюсь окопаться в ближайшем трактире на заслуженный перерыв, когда мне на телефон капает сообщение от Сурлуга, который приглашает нас всей семьей на «благодарственный обед». Мы с мужем пожимаем плечами, оттаскиваем Кира за воротник от третьего перебинтовывания какой-то капризной старушки и отправляемся дегустировать Сурлугову стряпню.
Сам хозяин вместе с Гардеробом ждут нас на крыльце, предварительно расстелив на нем новый коврик – я наметанным глазом замечаю прямоугольный след от старого, не совпадающий с краями того, что лежит. Это обычный жест вежливости к повторному приходу целителя, когда есть время подготовиться. Я пихаю Кира локтем и обращаю его внимание на сей ритуальный атрибут:
– Гляди, тебе постелили.
Кир воплощает мои коварные ожидания – краснеет в цвет коврика.
– Как вы сегодня? – смущенно интересуется он у Сурлуга после приветствий.
– Отлично, – улыбается тот, демонстрируя крупные ровные зубы. – Сын вчера все полы перемыл с другим мылом, бояться нечего. Ну пойдемте, пойдемте, уже все готово.
Я и в прошлый раз отметила, что дом духовника очень просторный, но сегодня, в солнечный зимний день, он кажется настоящим собором, затопленным озерами света. В моей памяти живо всплывает образ не по росту огромного и пустого дома из рассказа Сурлуга. Впрочем, сейчас дом выглядит очень даже обжитым, особенно с учетом охмуряющих кулинарных ароматов. Войдя в гостиную, я понимаю, что Гардероб не только полы помыл, но и в принципе прибрался, даже мебели как будто меньше стало, несмотря на несколько кофейных столиков, составленных посреди комнаты для застолья. Роль сидений здесь выполняют длинные пуфики со спинками, что выглядит гораздо эстетичнее разбросанных по полу подушек, на которых обычно сидят в муданжских домах. Часть из них уже занята – кроме самого Ажгдийдимидина я с удивлением вижу его сестру и Алтошу с Айшей.
– Ну вот все и в сборе, – радостно объявляет Сурлуг. – Стоило заболеть, чтобы столько гостей пришло!
– Можно было бы нас и просто так пригласить, без болезни, – замечает сестра Старейшины.
– Вы, наверное, не все знакомы, – продолжает Сурлуг, не отвлекаясь на ее комментарий. – Это сестра Ажги-хяна, ее зовут Уд.
Я открыла было рот, чтобы сказать, что мы встречались и я даже брала у ее дочери напрокат платье, но произнесенное имя несколько выбивает меня из колеи. Конечно, что у меня на уме, то у Кира на языке.
– Это вы для баланса, что ли? – хмыкает ребенок.
Уд мило улыбается.
– Ты две тысячи сто сорок второй человек, который это сказал, – довольным тоном сообщает она. – Увы, не круглое число, приз не получишь.
– Простите, – смущается он.
– Ничего, мы привычные, правда, Ажги? – оборачивается она к Старейшине, который тоже ухмыляется.
Мы расслабляемся и принимаемся занимать места за столом, пока Сурлуг представляет Уд Кира со всеми регалиями.
– Кстати, нет, – внезапно говорит Уд, когда в комплиментах Киру возникает пауза.
Я моргаю пару раз, Сурлуг немного хмурится и вопросительно смотрит на Ажгдийдимидина. У того за головой на тумбочке стоит экран, на который, судя по всему, транслируется то, что он пишет в наладоннике.
«Не для баланса», – выводит он.
– Да-да, – кивает Уд. – Извините, я иногда невпопад говорю.
– Это потому что пора обедать, – лучезарно объявляет Сурлуг своим громовым голосом. – Сынок, ты первое несешь?
– Несу! – не менее раскатисто отвечает из кухни Гардероб.
И вскоре является с красивой глиняной супницей, по габаритам напоминающей бак для солений.
– Че-то мне кажется, нас переоценили, – бормочу я.
– Сурлуг всегда так готовит, даже на двоих, – поясняет Уд, раскладывая на коленях узорчатую салфетку.
Уд – маленькая и тощая, бело-седая и производит впечатление женщины, не очень переживающей по поводу внешности. Она не красавица ни по моим, ни по муданжским представлениям, но в отличие от большинства подобных ей муданжек в возрасте не пытается это скрыть тонной косметики. На ней даже бусы всего одни, и те, кажется, костяные, во всяком случае, на драгоценные камни не похоже. При этом, несмотря на седину, она так же, как и брат, выглядит молодо, но в отличие от меланхоличного Ажгдийдимидина подвижна и энергична.
Мои опасения не оправдываются: суп оказывается настолько вкусным, что мы сметаем чуть не всю бадью. Я не устаю поражаться, сколько помещается в маленькую Айшу. Кир, конечно, поначалу тоже проглатывал слона три раза в день, но он все-таки высокий и мускулистый, а эта сопля вообще непонятно куда девает, но точно не запасает в виде жировых отложений.
Мы на все голоса расхваливаем стряпню, Азамат даже выспрашивает рецепт. Вообще, муданжцы обычно неохотно делятся своими кулинарными изобретениями, но Сурлуг – человек большой души, не только рассказывает, но и сам записывает в подробностях, на случай если «на Императорской кухне не побрезгуют».
После подачи второго Уд подсаживается ко мне и заводит относительно светскую беседу о муданжской медицине, плавно направляя ее в русло бесплатной консультации по болям в спине. Мне в принципе не жалко, но спина – такое дело, без нормального осмотра ничего сказать нельзя, а то только хуже сделаешь. Я начинаю это объяснять и замечаю, что Ажгдийдимидин тоже присоединился к нашему женскому обществу, пока Азамат разбирается в тонкостях семейной кухни Сурлуга.
Гардероб принимается разливать чай, и выглядит это довольно стремно, поскольку он не обладает особой грацией, а чашечки малюсенькие. Азамат дважды очень тактично пытается взять это дело в свои руки, но, видимо, слишком тактично. В итоге случается неизбежное – дрогнувший в руке чайник сносит графин с хримгой прямо в жаркое… но вдруг графин как будто отскакивает и встает на свое место, даже не шатаясь.
В разговоре наступает неловкая пауза. Алтонгирел пронзительно смотрит на Айшу. Она мучительно краснеет и завешивает лицо волосами. Ажгдийдимидин поджимает губы и уставляется в пол.
– Да ладно тебе, – начинает было Азамат защищать девочку. – Ну бывает…
Уд как ни в чем не бывало промокает губы салфеткой и в разговорной манере сообщает:
– Извините, это я. Жалко такую вкуснятину хримгой портить, правда, Хотон-хон?
– Не говорите, – машинально реагирую я. – Вообще не понимаю, как они ее пьют.
Алтонгирел, однако, не разделяет нашу женскую солидарность в решении сделать вид, что ничего не было.
– Вы хотите сказать, что имеете духовные способности? – подозрительно вопрошает он, щуря глаза на Уд.
– Да я вообще не очень хочу говорить, – немного нервно усмехается она.
Ажгдийдимидин закатывает глаза, а потом вперяет их в Алтошу, мол, молчал бы.
– Послушайте, – снова принимается резонить Азамат, – Уд-хон, если вы пытаетесь защитить Айшу, то это лишнее, в конце концов, она в самом начале обучения, а такие вещи очень трудно контролировать…
Уд каркающе смеется.
– Да уж мне можете не рассказывать, я не понаслышке знаю, каково это!
Ажгдийдимидин шикает на нее и принимается что-то шипеть, отчего посуда на столе подрагивает и шатается.
– Сам молчи, – огрызается на него Уд. – От тебя вреда поболе будет.
– Я не совсем понимаю, зачем делать из этого такую страшную тайну, – встреваю я. – Тем более тут вроде бы все свои. Право же, Старейшина, мы вам свои секреты доверяем, чего вы-то так нервничаете?
Ажгдийдимидин собирается с духом и выдавливает:
– Привычка.
Алтонгирел, которому напомнили о секретах, притухает, возможно задумавшись о своих собственных. Айша пялится на Уд во все глаза.
– А вы тоже этот, квазар? – с детской непосредственностью спрашивает Кир.
– Нет, – ухмыляется Уд. – От этого хотя бы боги избавили, нам одного на семью было вполне достаточно.
– Может, десерт? – вклинивается Сурлуг, убедительно изображающий, что ничего не случилось. – Сынок, принесешь?
Гардероб, который, кажется, и правда пропустил мимо ушей весь разговор, послушно отправляется на кухню. Сурлуг меж тем поворачивается к Айше и гладит ее по голове.
– Мы за тебя очень рады, – сообщает он и, в ответ на ее недоумевающий взгляд, поясняет: – Повезло тебе с пробивным наставником. В наше-то время девочек не брали.
Айша сочувственно смотрит на Уд.
– А можно еще спросить? – снова встревает Кир.
– Может, не стоит? – замечаю я.
– Кир, правда, – начинает Азамат.
– Я никому слова не скажу! – настаивает он.
– Да спрашивай уж, чего теперь-то, – отмахивается Уд.
– Я только узнать, вы как-то используете свою силу? Ну, кроме как случайно?
Уд качает головой и некоторое время молчит, потом вздыхает.
– А как ее не использовать? Консультирую немножко, в клубе да по совету, людям ведь надо. Но денег не беру! – Она быстро взглядывает на Азамата.
– Уд-хон, давайте я поясню, – тут же реагирует он. – Я ничего не имею ни против вас лично, ни против других женщин в такой же ситуации. Я здесь не как должностное лицо, просто в гости пришел. Клянусь, что от меня никто ничего не узнает.
Она кивает с отстраненным видом.
Ажгдийдимидин строит рожи и пишет на своем экране: «Сурлуг, я, пожалуй, еще лет двадцать обойдусь без гостей». Человек-гора заметно грустнеет.
– Слушайте, Уд, – негромко зову я, – а можно я вам тоже вопрос задам, только не при мужчинах?
Она кивает и встает, мы вместе выходим в небольшую уютную комнату рядом с гостиной, вероятно, кабинет для общения с опекой.
– Я вот о чем… – начинаю я.
– Я пила таблетки, – перебивает она, – и сила никуда не уходила. А уж когда беременная была, вообще из дому выйти было боязно, и так деревянная мебель побеги пускала, а жареный лебедь яйца нес.
– Ох, мамочки, – вздыхаю я. – Что ж у Айши-то будет?
Уд усмехается.
– Ну вон муж ваш все страдает, что на Муданге рождаемость низкая. Вот и подрастет.
– Ясно, будем импортировать акушерок в промышленных количествах, – улыбаюсь я. – А вы как-то слышите, что я думаю?
– Нет, я просто знаю, что вы скажете, и мне лень ждать до конца фразы, – легко отвечает она.
– Понятно, спасибо. Надеюсь, вас это не очень…
– Не напрягло, нет, мне вообще все равно, это Ажги у нас переживает. Даже в мужья мне своего парня пристроил, привычного к чудесам.
– В смысле как – своего парня? – не понимаю я.
– Ну, пару свою первую, – пожимает плечами Уд. – Очень заботится обо мне братик, все считает, что должен мне что-то за то, что я с ним в детстве силу разделила.
– Разделили? – морщу лоб я. – Так вы с этим не родились?
– Нет, – мотает головой она. – Его ж не запечатали в детстве. А потом годам к шести сила показалась, и начал он помирать потихоньку. Мать у нас только реветь и умела, отец уперся, мол, если Совет Старейшин ответа не дает, значит, ничего и не попишешь. А я пошла к Старому Угуну. Вы его не застали, был у нас такой трактирщик, мудрейший человек! Сам не духовник, но знал все их дела что снаружи, что с изнанки. Он мне и подсказал, мол, есть такой ритуал, чтобы разделить силу. Книжку с указаниями я выманила у одного знающего. Ну и вот.
– И вам всю жизнь приходится это скрывать?
Она снова пожимает плечами.
– Ну как, Ажги знает, муж-дети тоже, Сурлуг… Ну и клиентура, так сказать. Женщине гораздо приятнее с другой женщиной поговорить о своих бедах, правда же? Я бы, может, и стала знающей, но Ажги не дал, опять же мужа обеспеченного подсунул, чтобы соблазна было меньше. Над репутацией моей трясется, клиентов моих заговаривает, чтоб не трепались. Хороший он, мне жалко его расстраивать. Мне вообще всех жалко. И вы не заморачивайтесь. У вас на Земле, наверное, все по-другому, мы вам дикарями кажемся, – улыбается она. – Но мне моя жизнь нравится, что бы там Ажги ни думал.
– Надеюсь, что так, – вздыхаю я.
Мы возвращаемся в гостиную, где за это время более-менее возобновился разговор. Вернее, как выясняется, это не совсем разговор: Кир с Айшей обсели Ажгдийдимидина и заставляют его говорить вслух. Айша при этом его внимательно разглядывает, то ли пытается уяснить, где какие энергетические потоки проходят, то ли просто вышивка на диле интересная. Алтонгирел сидит подле них с кислой миной и ворчит, что кто-то слишком потакает этим голодранцам. Сурлуг с влажными глазами ловит каждое слово, которое удается выговорить его паре, и тут же делится восторгом с Азаматом, который всячески одобряет происходящее. Гардероб ест десерт.
– Ого, да ты тут речи толкаешь, – усмехается Уд, присаживаясь рядом. – Давай-давай, тренируйся, авось еще споешь нам когда-нибудь!
Ажгдийдимидин мотает головой.
– Вот уж петь точно не выйдет, – сипит он.
– Ну хоть станцуешь, может, – мечтательно предлагает Сурлуг. – Ты же так танцевал, боги…
Старейшина поджимает губы, а Уд отмахивается.
– Ты уж ему душу не береди. Ажги, может, у тебя еще откачать, тогда и запоешь?
Ажгдийдимидин заходится кашлем в попытке что-то сказать, и тут я вижу, что у него закатываются глаза – не как жест, а как обморок. Подлетаю, чтобы его подхватить, когда начнет заваливаться, но он каким-то чудом остается сидеть и буквально через несколько секунд приходит в себя.
– Ирлик-хон, – выговаривает он, – хочет поговорить.
Мы с Азаматом синхронно хватаемся за мобильники. Выясняется, что свой я забыла то ли в больнице, то ли в машине, а Азаматов выключен, чтобы не доставали с работы во время застолья. При включении на нем обнаруживается три неотвеченных звонка от Ирлика.
– Ох ты ж, что-то важное, – хмурится он. – Лиз, пойдем позвоним ему. Кир, не мучай Старейшину, дай отдохнуть.
Мы выскакиваем в тот же исповедальный кабинет, где Азамат сует мне телефон, пробормотав что-то из области «он наверняка с тобой хочет поговорить». Я ставлю на громкую связь и звоню.
– А, Лиза, – как-то отвлеченно произносит Ирлик, беря трубку. – Я немного занят, у тебя что-то срочное?
– Мне духовник сказал, что ты просил позвонить. Я думала, это у тебя что-то срочное…
– Мне до завтра надо прописать четыре сцены в игре, – вздыхает Ирлик. – Духовник, говоришь… Это который?
– Старший, – поясняю я. – И ты Азамату трижды звонил за последний час…
– Мм. – На том конце возникает долгая пауза, изредка слышатся клики и стук клавиш. Наконец снова возникает голос: – Вот, открыл напоминальник, так… Это к тебе отношения не имеет, это тоже… не то, не то… А, вот, может, вот это. У вас там чего вообще происходит? Какие новости?
– Мы в гостях у Ажгдийдимидина.
– Мгм, – так же отрешенно комментирует Ирлик. – А на работе что слышно?
– Ну-у, у нас тут один из врачей проболтался про хозяев леса… – начинаю я.
– Та-ак. – Голос Ирлика становится гораздо более заинтересованным. – Ну-ка давай поподробнее!
Я рассказываю все как есть, включая последние требования прислать особь. Ирлик поддакивает и бормочет что-то себе под нос.
– Отлично, – заключает он, когда я заканчиваю. – Теперь скажи мне, этим твоим ученым ведь все равно, что именно ты им пришлешь, лишь бы инопланетное, так?
– Ну, им конкретно обещали разумное существо, развившееся независимо от земной жизни.
– То есть бог им тоже сгодится, да ведь?
– Ты что, сам решил на опыты сдаться? – недоверчиво интересуюсь я. Неужто оправдались мои задумки?
– Не-не-не! Ты что, у меня пять проектов до конца месяца, какие опыты! Я, может, загляну на Землю, там пара конференций интересных будет, но, скорее всего, анонимно. Зато у меня тут под ногами уже который день вертится Умукх, подыхает со скуки и просит рассказать ему, как работает земная медицина. Вот его-то и надо отправить на опыты, пока я его не зашиб ненароком. Пускай ваших ученых расспрашивает, раз вопросы задавать научился.
– Погоди-ка, – хмурюсь я. – Умукх – это который покровитель целителей и музыки, так?
– Ага, – подтверждает Ирлик. – И не только музыки, вообще всякого искусства. С музыки он начинал, но с тех пор подгреб прилично, с умом-то это легко.
– А на Муданге что будет происходить, пока он будет на Земле? – настораживаюсь я. – Помнишь, когда ты сидел в пещере, муданжцы не могли джингошей победить? Тут не будет такого же эффекта?
– Ну вы договоритесь, чтобы его там раз в три-четыре месяца домой отпускали за хозяйством присмотреть. Вам-то, землянам, ни жарко ни холодно от его присутствия. А за местными целителями заместители справятся присматривать, у него всяких духов полно для этого, не то что я – один за всех. Главное, с ним условиться, чтобы больших праздников без него не проводить, а то будет у вас музыка паршивая.
– А художники? – спрашивает Азамат.
– А, Ахмад-хон, и ты там! Здравствуй-здравствуй. Художники… посложнее немного, насколько я понимаю, но они могут, например, перед работой ему гуйхалахчик на телефон скинуть, а он в ответ благословение. В цифровом виде и с Земли без потерь дойдет. Надо попробовать, если так не выйдет, то можно аудиофайлом… Но Умукх в технологиях плохо разбирается, так что, я думаю, согнет их под себя, как ему удобнее.
– Что-то у меня закрадывается ощущение, – говорю, – что ты это все заранее продумал. А следовательно возникает вопрос…
– Ты мой портрет вышила? – перебивает Ирлик.
– Еще нет, когда бы я успела?
– Вот вышьешь, будешь вопросы задавать. А пока что я занят. Азамат, слушай внимательно. Умукха одного на Землю посылать нельзя, он хуже Хоса в человеческих делах понимает. Ты, кажется, собирался туда с официальным визитом – вот тогда его и прихватишь, да на коротком поводке, потому что он может заблудиться в пустой комнате. Сам понимаешь, творческая натура… Говорит он так себе, но понимает хорошо и вежливый. Так что давай планируй свой визит, как о сроках договоришься, сразу мне пиши, я его тебе к звездолету доставлю, чтобы по дороге не потерялся. Идет?
– Идет, – без выражения подтверждает Азамат, и на лице у него написано, что мы все плотно влипли.
– Вот и отлично! – доносится из трубки. – Чмоки, меня ждет работа!
И трубка вешается.

Глава 17

Я снимаю наушники и с наслаждением потягиваюсь. Взгляд падает на календарь – завтра будет год, как мы с Азаматом поженились. Муданжский год. В столице снова слякотно, мокрый снег шлепается с неба прямо на цветущую черемуху, отчего ее запах становится тяжелым и густым, кружит голову и зовет заниматься любовью. Вчера было вообще невыносимо, весь день наяву смотрела влажные сны и в итоге в обед затащила голодного мужа в какой-то чулан, боже мой, как в школе…
Так, хватит. Всего три часа до ужина, еще кучу дел надо переделать, потерплю до вечера, большая уже девочка. Скоро Кир придет из клуба, мокрый вдрызг – и где он умудряется, ведь по всему городу давным-давно нормальные тротуары и пешеходные дорожки, их даже регулярно чистят! Такое впечатление, что Унгуц детей не столько учит, сколько в снегу валяет.
Я вздыхаю, качая головой, и снова получаю заряд черемухи в легкие. Кто бы мог подумать, что вот эта пасмурная хлябь за окном может так возбуждать. Пойти, что ли, правда к Азамату поприставать… Янка на днях в людном месте ущипнула Ирнчина за зад. Я ей, конечно, высказала все, что я по этому поводу думаю, – когда остановила кровь из нескольких присутствовавших носов и откачала пожилого духовника с гипертонией. Но завидно немного, все-таки с Императором такой номер не пройдет, ему же надо поддерживать репутацию, и все такое. Но завидно.
Стоп, сосредоточилась. Надо отправить задание и пойти на вечерний обход.
Муданжская зима – тихое и сонное мероприятие, которое тянется шесть месяцев и почти не удостаивается внимания местного солнца. Луна, хотя бы одна из трех, торчит на небе почти круглые сутки, причем по прихоти орбит, зимой луны подходят к планете гораздо ближе, чем в теплые сезоны, так что мрак стоит не совсем непроглядный, иногда даже светло. Но общей сонливости это не мешает, люди ползают по привычным делам сквозь завалы снега, ленятся заниматься собой, продажи падают, экономика уходит в спячку. Разве что в Сети остается какая-то активность, поскольку большинство сидит по домам, уткнув носы в экраны, и мучительно пытается найти какие-нибудь интересные, но ненапряжные занятия.
Скорее всего, только благодаря этому моя жизнь наконец-то вошла в более-менее стабильное русло. Конечно, когда твой день состоит из младенца, подростка, Императора, хозяина леса в переходном возрасте, забегающего по рыбным дням бога, долбанутого на всю голову духовника, полунемого Старейшины, их поделенной на двоих ученицы, а также разнообразных друзей и родственников, престарелых и не очень, говорить о стабильности можно только в относительном плане, то есть по сравнению с тем цирковым представлением, которое притворялось моей жизнью летом и осенью. Да и вообще, я бы не сказала, что количество приключений на единицу времени стало меньше, скорее просто я научилась вписывать их в свое расписание так, что режим не нарушается.
Поэтому за зиму мне удалось совершить довольно много всего, за что я взялась невесть когда и что почти похоронила под грудами сиюминутных проблем. В частности, я закончила переводить на муданжский самую свежую медицинскую энциклопедию. В дальнейшей судьбе моего труда неожиданно принял участие Ирлик, вдохновленный успешным созданием собственного официального сайта. Теперь любой целитель может открыть Сеть и найти все интересующие его симптомы с фотографиями, возможными причинами и рекомендациями по лечению. Естественно, настоящего медицинского образования это не заменяет, но все же лучше, чем ничего. Да и потом, Ирлик с Бэром расщедрились на такой дизайн, что многие зависают на сайте, просто чтобы полюбоваться – а там, может, узнают что-нибудь новое…
Впрочем, на одно любопытство я не полагаюсь. Целитель Ндис (заслуженно носящий прозвище «любопытный») давно уже оседлал мою совесть и не давал мне спокойно спать по ночам, намекая, что неплохо бы возобновить наши с ним встречи для обмена опытом. Таскаться в полутьме по снегу к нему домой мне было лень даже на Пудинге, да и не один Ндис нуждался в просвещении, так что, обсудив этот вопрос с Азаматом и другими земными врачами, мы составили трехлетний план повышения квалификации муданжских целителей, и теперь бедняги обязаны каждый день подключаться к вебинару и периодически сдавать экзамены. Пока что читаем теорию, практику решили оставить на лето, когда перемещения по планете не будут составлять столько труда. Конечно, хорошо бы отправить всех этих ребят в нормальный институт, но на всеобщем они говорят ни шатко ни валко, то есть сначала пришлось бы обучать их языку, потом они бы все уехали на несколько лет… а лечить кто будет? Земных врачей на планете по-прежнему шестеро, считая меня. Конечно, теперь, когда Азамат наконец-то втащил упирающийся Муданг за уши в Земной Союз, шансы зазвать к нам еще несколько десятков подходящих кадров несколько выросли, но все равно треклятый языковой барьер, все равно качество жизни на Муданге еще оставляет желать лучшего. Вот поедем с официальным визитом на Землю, будем там вместе решать, с какого края расхлебывать эту кашу.
Кстати об официальностях. В последний день перед окончательным рассмотрением пригодности Муданга для вступления в ЗС, точнее, в последнюю ночь, уже часа так в четыре, меня растолкал слегка безумного вида Азамат – взъерошенный, с вытаращенными глазами в темных кругах и попахивающий вчерашним потом (меня, конечно, возбуждает запах его тела, но не перепревший на рубашке) – и страшным шепотом объяснил, что проглядел в требованиях обязательное существование министерств образования и здравоохранения. Ну, образование Унгуц быстренько сляпал под своим руководством, а ты, Лиза, заявление на министерский пост подпишешь?
Утром я проснулась в твердой уверенности, что это был сон, ан нет, я теперь и правда министр. Не могу сказать, что моя жизнь от этого как-то изменилась – министерства-то нет! – но сам по себе официальный статус облегчил некоторые задачи. В частности, целители слушают внимательнее, когда демонстрируешь им бумагу с печатью.
Потягиваясь и растирая уши после вебинара, я неторопливо двигаюсь на обход. Зимой в Дом Целителей являются только при смерти, кто может терпеть – тот терпит, выходить из дому в потемки и лютый мороз себе дороже, а с муданжским здоровьем терпеть они могут долго. Конечно, мы ездим на вызовы по домам, но я сегодня дежурю на базе, а тут всего трое стабильных больных, которых даже не приходится очень долго уговаривать проглотить лекарства. Так что после обхода у меня остается еще немножко времени на вышивание.
С трудом веря в свое счастье, я закрепляю последний стежок. Портрет Ирлика наконец-то закончен, осталось простирнуть и оформить рамкой. Я накидываю его верхним краем на ширму и отхожу полюбоваться. Получилось даже лучше, чем я воображала, – картинка прямо греет душу, но чрезмерной слащавостью не отдает. От медового тепла я расслабляюсь и прикрываю глаза и плыву в потоке черемухи то ли в теплую утреннюю постель, то ли на уединенный пляжик летнего Дола…
– Ма? – прерывает мои фантазии голос за спиной. Я слегка подпрыгиваю. – Ой, извини, я просто решил за тобой зайти, время уже к ужину. Ты дошила Ирлика, да?
Я оборачиваюсь. Кир на удивление сухой. Впрочем, если он за мной зашел, значит, сегодня на машине, а там надо умудриться промокнуть.
– Да, представляешь, вот только что. Как тебе?
– Похож, – щерится Кир из дверного проема. – Я думаю, ему понравится. Ну давай собирай его, и пошли, а то я мотор не выключил.
– Ну, Ки-ир, – ворчу я, спешно складывая канву. – Я тебе сколько раз объясняла, что нехорошо оставлять…
– Да знаю, но, блин, там холодно, как где, и, если печку вырубить, сразу сыро в салоне. Сама все время боишься, что я простужусь. У отца вот печка от отдельной батареи запитана, а у меня пока на дополнительную денег нет.
– Одолжить? – усмехаюсь я, выходя в коридор и одновременно натягивая пуховик.
– Лучше работы подбрось, – бухтит ребенок, выпячивая задетую гордость.
– А учиться кто будет? Унгуц говорит, ты опять тест списал?
Кир поджимает губы и высокомерно молчит.
Я в принципе догадываюсь, что тест списал не он, а у него, и, скорее всего, это была девочка, а Кир, где не надо, настоящий джентльмен и не может выдать даму.
– Эту проблему я решу, – наконец выдает он сквозь зубы, подтверждая мою догадку.
Я оставляю его в покое.
Мы выходим на крыльцо и грузимся в большой теплый тазикообразный автомобиль, который Кир покупал в виде деталей чуть не всю зиму и собрал под чутким руководством Азамата дюжину дней назад. Это, конечно, больше выпендреж, чем необходимость, и даже теперь пользуется он своей машиной только в снежно-дождливую погоду, а так ходит до Унгуцева дома пешком. Но зато когда на улице вот такое, как сейчас, я имею личный транспорт до работы и обратно. Я могла бы, конечно, и сама обзавестись колесным средством с крышей, но в зимних потемках водить уж очень стремно, а Кир намного лучше меня видит.
На заднем сиденье раздается приветственное посвистывание – Филин рад меня видеть. Он знает, что я не люблю, когда в меня тычутся мокрым носом, поэтому терпеливо сдерживает свои эмоции, пока я его глажу между ушами. На зиму Филин отрастил мех такой длины и густоты и так отъелся, что теперь и правда выглядит как совенок – шар из пуха, огромные глаза, и только лапки торчат.
– Как твои успехи? – интересуюсь, когда Кир выезжает на прямую, безлюдную улицу.
В ответ он вздыхает.
– Ма, а на Земле девчонки тоже вместе с парнями учатся?
– Да, конечно, – удивленно киваю я.
– Вот шакал, – снова вздыхает он. – Они так отвлекают!
– Привыкай, – усмехаюсь. – Всю жизнь будут отвлекать.
– Не, ну, я ж когда-нибудь женюсь, тогда-то перестанут!
– Откуда такая уверенность?
– Как откуда? Вот отец на тебе женился, ему теперь на всех остальных баб положить с п…
– Кир!
– Да, да, короче, ты поняла.
– Я-то поняла, но почему ты думаешь, что я  его не отвлекаю?
– Ты хотя бы с ним в одной комнате не сидишь целый день, – кривится ребенок. – Приехали. Ты иди, я загоню в гараж.
Я выгружаюсь на крыльцо и забираю с собой Филина, который норовит вляпаться по самое пузо в снежно-грязевую кашу. Вместе мы дожидаемся Кира в предбаннике черного хода.
– Филин, мыться! – командует Кир.
Пес послушно цокает в сторону ванной, где его уже ждет слуга с полотенцем.
– А чего Айша с Хосом на ужин не пришли? Вроде погода не для гуляний.
– Хос сегодня работает, он с отцом придет, какие-то карты они там рисуют, что ли… А Айшу я подвез к Ажгдийдимидину. В клуб сегодня заходила Орешница, учила девчонок че-то там вышивать, так что Айша раздает подарки. Мне вот штуку какую-то сделала. – Он достает из ксивника, который носит под дилем, маленький кулончик из кусочка бирюзы, обшитого земным бисером, который я покупала специально для клуба. Возраст и умения мастерицы по изделию очевидны, но для Айши это большое достижение, у нее очень плохо развита мелкая моторика.
– Она молодец, – хвалю я.
– Я то же самое сказал, – кивает Кир. – А Хос от таких штук просто тащится, он до сих пор не может бусинку в пальцы взять. Хорошо, отец придумал ему колпачок на коготь надевать, так он хоть по экрану писать буквы может. Стилус-то еле-еле держит, и через пять минут пальцы сводит, говорит.
– Бедняга, – успеваю сказать я, когда из ванной выбегает счастливый Филин и нам с Киром приходится прятаться за углом, чтобы не попасть под фонтан брызг, которые он задорно стряхивает, несмотря на полотенце.
Кир смеется и вызывает лифт.
– Слушай, – вспоминаю я уже в лифте, – так ведь Айшины поделки небось не просто так побрякушки, если я хоть что-нибудь понимаю в этих духовничьих заморочках.
– Естественно, – фыркает Кир. – В клубе уже такая очередь выстроилась на ее поделки, чума! Но у нее все четко – первую мне, потом наставникам своим по штуке, потом Унгуцу и вам с отцом, а там уж все остальные. Кстати, не знаю, для Алэка надо бы попросить, но он же носить не может, мелкий…
– На одежку пришить можно, он это любит, – предлагаю я.
– Тоже верно. Короче, в клубе все пока получают цацки от Атех.
Я моргаю, приспосабливая зрение к полутемному коридору на нашем этаже.
– Атех – это же дочь того знающего, Авьяса, – припоминаю, хмурясь.
– Ну да, – кивает Кир, – она тоже к нам в клуб ходит. Ты не знала?
– Нет… А почему? Она же довольно далеко живет.
– Авьяс купил ей с матерью дом в столице, теперь тут живет. Она тоже знающая. Ну, в смысле, со способностями, как Айша. Конечно, не такая крутая, но все равно. Ей в обычном клубе дроздец, бьют, и все такое. Я с ней немножко познакомился, когда она у нас лечилась, ну и попросил Унгуца ее тоже взять. Она неплохая девка, да и родаки у нее нормальные. Конечно, папашка – знающий, но в остальном ничего. Очень тебя уважает.
– Да уж, я думаю. Ты решил всех сирых и убогих в свой клуб собрать, что ли?
– Не, – ухмыляется Кир, – только симпатичных.
Я кошусь на него испепеляющим взглядом.
– Шутка, шутка! – хохочет он. – О-о, смотри, кто идет!
Мы только что зашли в гостиную, и навстречу нам движутся Тирбиш и Алэк. Мелкий усердно переставляет задние лапки, вцепившись передними в пальцы Тирбиша так, что кончики побелели.
– Мы идем вас встречать! – радостно сообщает Тирбиш.
– Пальцы тебе не оторвет? – интересуюсь я, приседая и протягивая руки навстречу деточке.
– Ничего, они крепко держатся, – бодро отвечает Тирбиш. – Ну давай еще немножко, топ-топ и к маме!
Алэк наконец достигает финиша и победоносно забирается ко мне на ручки.
– Ишь ты какой прыткий сегодня! Тирбиша небось вымотал, а?
Алэк довольно лепечет что-то подозрительно похожее на «Еще как!».
Тирбиш и правда с трудом держит глаза открытыми.
– Да уж, князь весьма… энергичный. Капитан заходил сегодня днем, занимался с ним гимнастикой, я немного вздремнул, признаюсь… А то он последнее время совсем перестал днем спать.
Алэк, всячески подтверждая слова няни, принимается прыгать у меня на руках, издавать боевые кличи и тянуть у Кира из карманов мелкие предметы.
– Если так тяжело с ним, давай мы тебе сменщика возьмем, может, из братьев твоих кто захочет? – предлагаю я. – На твоей зарплате это не скажется, ты и так всю жизнь в нашего ребенка вкладываешь. Или хочешь отпуск?
– Я даже не знаю, – зевает бедняга. – Пока он не ходил, такой спокойный был, вообще ничего не надо человеку, мне даже неудобно было, что я такие деньги получаю ни за что. А теперь вдруг фейерверк, как будто все это время силы копил. Уже гимнастика два раза в день, а все равно не устает. Если так и дальше пойдет, я и правда один не справлюсь.
– Судя по тому, что говорит Азаматова матушка, дальше будет только хуже, – усмехаюсь я, слегка подкидывая ребенка на руках, чтобы поудобнее перехватить.
– Со мной у Гхана были те же проблемы, – замечает Кир, ловя Алэка за руки, прежде чем он успевает вцепиться мне в волосы. – Да, братан, все мы одной кудели, а?
Алэк радостно соглашается и принимается переползать на Кира. После того как Азамат месяц назад начал с ним заниматься детской гимнастикой, ребенок совершенно превратился в обезьёнка, и хотя ходит пока еще шатко, отлично висит на руках, помогая себе свежеотращенными зубами.
Тирбиш слегка покачивается на ногах, и Кир делает предупредительный выпад, чтобы его поймать.
– Ниче, стою пока, – отмахивается тот.
– Иди уже спать, – говорю. – Завтра обсудим, кого тебе в пару взять. И рано не приходи, где-нибудь к обеду. У меня утро свободное, сама повожусь.
– Вы потом не встанете, – усмехается он, но послушно топает прочь, даже не пожелав Алэку спокойной ночи.
– Бу-у-у-у! – возмущается мелкий.
– Сам виноват, – радостно сообщаем ему мы с Киром.

Азамат даже не опаздывает на ужин, что для него большая редкость, – обычно мне приходится идти и отдирать его от кресла под протестующие вопли Старейшин и прочих злых духов. Сегодня же он является без напоминания, ест с аппетитом и болтает с Киром о девочках, периодически бросая на меня загадочные взгляды. Хоса с ним нет, кошака пробило на ночные прогулки. Тоже, видать, весна. После ужина мы немножко играем в настольную игру, для которой приспособили плюшевые игральные кости – их можно кидать Алэку, чтобы он приносил. Он это делает с удовольствием, но так устает, что через часок наконец-то начинает засыпать. Я излагаю мужу ситуацию с Тирбишем, и он обещает поискать сменную няню.
Наконец дети распиханы по койкам, и мы остаемся одни. Я иду наливать ванну с расслабляющей пеной, пока муж раскладывает нам на утро одежду – в нашей мультикультурной семье обычно я  не знаю, где лежат носки.
Ванна большая, и мы спокойно помещаемся в нее оба, но Азамат немного удивляется, когда я заношу ногу присоединиться к нему. На мой немой вопрос он пожимает плечами.
– Я уж думал, впал в немилость. Ты последнее время раньше моешься.
– Ты последнее время на ужин опаздываешь, а потом ковыряешься в тарелке два часа. Я, в отличие от некоторых, не могу обходиться пятью часами сна.
Он раскладывает руку по бортику, чтобы мне было на что прилечь.
– Что поделать, с этим вступлением с Союз очень много работы, а я тоже не железный, устаю. Вот ты бы заходила почаще, как вчера. Может, я был бы пободрее.
– Мне казалось, я тебе помешала? – приподнимаю бровь я.
– Конечно, – с покер-фейсом кивает он. – Все планы сбила, можно сказать. Пришлось вместо работы прийти сюда и позаниматься с Алэком сверх нормы, ни на чем больше сосредоточиться не мог.
– Ты хоть пообедал, бедолажка? – сочувственно глажу его по голове мокрой рукой, пуская по виску ручейки.
– Можешь не беспокоиться, – прикрывает глаза он. – Я уже установил опытным путем, что, если вовремя не поем, становлюсь недееспособным. Не те мои годы.
– Годы твои еще о-го-го, но я рада, что ты больше о себе заботишься. Теперь бы еще на ужин приходил, как сегодня… А то вот, – пытаюсь ущипнуть его согнутыми пальцами за живот, но ничего не выходит, с тем же успехом можно щипать лист железа, – у нормальных людей на этом месте жирок, а у тебя и кожа-то внатяг.
– Зато когда я не прихожу вовремя, – улыбается он, ловя мою руку, – ты являешься в ореоле праведного гнева и вызволяешь меня из кабинетного плена. А если Старейшинам долго не напоминать, насколько грозна моя супруга, они вообще забывают, что мне нужно есть и спать.
– И еще кое-что, – добавляю я.
– И еще кое-что, – соглашается он.
Мы целуемся долго и сладко, с ленцой, как будто напоминаем друг другу, что это нормально и обычно, что это не кончится внезапно и не придется никуда бежать, что ни один из нас не исчезнет и не окажется выдумкой, а потому мы можем себе позволить потратить полжизни на поцелуй, не боясь, что на дальнейшее не хватит времени. Потом Азамат утыкается носом мне в шею и некоторое время так лежит, его спокойное дыхание ритмично колышет мою кудряшку, и мне щекотно.
Я только собираюсь поинтересоваться, не заснул ли он, как он спрашивает неожиданно не в тему:
– Давно Кира девочки… отвлекают?
– Не знаю, но он уже который раз позволяет кому-то у себя списывать, а потом этого кого-то покрывает. Я как раз хотела у тебя спросить, нормально ли это в его возрасте.
– Вообще рановато немного, мог бы еще годик-другой побыть ребенком. Но, во-первых, приютские дети часто раньше взрослеют, не знаю уж почему. А во-вторых, я и сам был из молодых да ранних. Так что, наверное, это закономерно.
– Да, я помню, Алтоша как-то раз упомянул, что ты раньше всех сверстников девственность потерял, – усмехаюсь я.
– Какие он интересные вещи про меня рассказывает, – замечает Азамат. – Но я не думаю, что одно с другим связано. Как ты выражаешься, девственность я потерял из любопытства. Вряд ли этим можно объяснить раннее взросление.
– И кто она была? – спрашиваю я, по возможности не выдавая своего интереса.
Азамат вздыхает и смотрит на меня, обдумывая, говорить или нет. Потом все-таки признается:
– Устрица.
– О как! – не удерживаюсь я.
– Ну а кто еще захочет с мальчишкой?..
– Не знаю, мне вообще кажется, что они – какой-то миф. Я до сих пор ни одной не видела.
– Так они же не ходят по улицам с плакатами, знаешь ли. А в тех местах, где они находят себе мужчин, ты не бываешь.
– Я, честно говоря, ждала, что хоть одна придет ко мне как к целителю, им же не очень здорово от этого, как я понимаю.
– Совсем не здорово, – качает головой Азамат. – Но на целителя у них обычно нет денег. Погоди, вот, надеюсь, в следующем году сделаем государственное страхование здоровья, тогда, может, придут. А кто у тебя был первым?
Переход настолько неожиданный, что я не сразу понимаю, о чем он. Зато когда понимаю, начинаю ржать так, что приходится перевернуться спиной вверх, чтобы не утонуть.
– Еще хуже, чем у тебя. Вот честно, какой-то мужик! На свадьбе у подруги. Причем никто потом не вспомнил, чей он был приятель. Пьяные все были в дрова, свадьбы в восемнадцать лет – они такие.
– Ты оправдываешься, – удивленно замечает Азамат.
– Ну да, наверное… – притормаживаю я. – Просто я не то чтобы гордилась этим поступком.
– Я своим тоже не горжусь, – отчетливо произносит Азамат, притягивая меня поближе. – Ты же не думаешь, что мое мнение о тебе может измениться из-за какой-то информации.
Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, к чему он это.
– Ты хочешь сказать, что будешь меня любить, даже если прочитаешь все мои посты в соцсетях с шестилетнего возраста?
Он поднимает брови.
– Да. А ты писала в соцсетях с шестилетнего возраста?
– Естественно, а ты что, нет?
– Я, по-моему, ни разу в жизни ничего не писал в соцсетях.
– А как же ты собираешься доказывать детям и внукам, что в свое время был таким же идиотом? – ужасаюсь я.
– А зачем? – фыркает Азамат.
– Ну как, чтобы они не чувствовали себя позором семьи…
Азамат заходится хохотом так, что вода выплескивается через край.
– Ой, не могу, земное воспитание! Боги, мой отец прилагал все усилия, чтобы я постоянно  чувствовал себя позором семьи!
– Но ты же не думаешь, что это правильно?
– Нет. – Он переводит дух. – Я вон даже Арона заставил отдать детей Унгуцу в клуб, чтобы были под присмотром. А то опять у мальчика на руках такие синяки, что мне Арона хочется закатать в дорожное покрытие.
– Я чувствую, в этом клубе у Унгуца скоро весь Муданг соберется.
– Пусть, – улыбается Азамат. – Кир с большим удовольствием их всех воспитает. Эцаган уже поставил на поток дела о домашнем насилии, пятнадцать процессов за зиму, все очевидные. Мне даже интересно, когда люди наконец поймут, что сорок раз розгами – это не повод для гордости.
– Надеюсь, что до того, как вы все вымрете, – оптимистично замечаю я.
– Кстати. – Азамат меняет положение, прильнув ко мне вдоль всего тела (моего, я короче). – О вымирании. То есть я понимаю, что к еще одному ребенку ты пока не готова, но… мы сегодня только болтать будем?
Он проводит тыльной стороной пальца вдоль моего позвоночника, посылая по всему телу теплую дрожь. Это по-прежнему редкость, что он первым намекает. Обычно если я не проявляю заинтересованности, он делает вид, что ему ничего не нужно.
– Да я уже давно готова, это ты про Кира начал говорить, – отвечаю. – Я сегодня вообще весь день минуты считаю, когда наконец до тебя доберусь.
– Правда считаешь? – неуверенно улыбается он.
– Еще как! У меня на работе все пропиталось этим черемуховым запахом, я думала, не доживу до вечера. Вчера и не дожила, собственно, пришла тебя насиловать.
– А что такого в этом запахе? – отвлекается он.
– Ну как, помнишь, когда мы только прилетели прошлой весной, тоже черемуха цвела. Помнишь, как я скакала перед Домом Старейшин? Так у меня от этого запаха постоянно такое же настроение.
Его улыбка как будто немного спадает.
– Ты вспоминаешь об этом, – медленно говорит он, – потому что тогда чувства были сильнее?
– Чувство паники и желание прибить человек так эдак восемнадцать? Да, безусловно, – усмехаюсь я. Но, видя, что он готов обратить все в шутку, перехожу на более серьезный тон. – Нет, я думаю, не были. По крайней мере, я не помню, чтобы хоть раз было как сегодня, когда я полдня не могла ни о чем думать, кроме как о том, чтобы тебя раздеть и отъестествовать.
Он напряженно прикусывает губу – простой жест, который возвращает все мои дневные эмоции без купюр.
– Можно поинтересоваться, что я сделал, чтобы вызвать у тебя такое желание?
Я пожимаю одним плечом, торчащим над водой.
– Прожил со мной год, не сбежал и не оказался выдумкой?
Он целует меня в уголок губ и практически мне в рот шепчет:
– Даже если б я был выдумкой, ради тебя я бы стал реальностью.

С Алэком очень трудно играть в прятки. Когда прячется он, я серьезно подолгу не могу его найти, потому что жилая часть дворца довольно большая, в ней куча шкафов, тумбочек и поддиваний, в которые прекрасно помещается годовалый ребенок. При этом суть игры он понимает хорошо, ползает резво и сидит тихо, так что если не мухлевать – не смотреть, куда он направился, и не сверяться с ребенколокатором, – то я всерьез иногда не могу его найти. Когда же прячусь я, он, похоже, находит меня по запаху, иначе я не могу объяснить, как он умудряется обнаруживать меня со стопроцентным попаданием.
И вот забралась это я на антресоли в надежде, что хоть на этот раз ребенок помыкается вокруг чуть подольше и мне удастся немного перевести дух, и тут дверь гостиной открывается, являя моему взору в щель между дверцами высокого благообразного старца в шубе и носках.
Я очень, очень хочу сделать вид, что никого нет дома, но при мысли, как отреагирует Арават на мое выпадение с антресолей, меня разбирает такой смех, что сдержаться не удается. Да еще Алэк как раз в этот момент выруливает из спальни и безошибочно устремляется к моему убежищу с криком: «Мама! Насе!»
Нашел, паразитик.
Мучительно собрав волю в кулак, я открываю дверцу и спрыгиваю на ковер, стараясь сохранить нейтральное выражение лица, как будто это не я средь бела дня прячусь в антресолях между запасными дифжир. Арават провожает мое низвержение пустым взглядом.
Алэк ужасно радуется и поднимается на неустойчивые ножки, тут же схватившись за мою юбку.
– Умница, маленький, нашел маму! – хвалю я, про себя скрежеща зубами и напряженно ожидая собирающейся бури.
– Нашего брата не проведешь, – неожиданно мирно замечает Арават, наконец-то входя в гостиную и закрывая за собой дверь.
Впрочем, когда я поднимаю взгляд, вижу по его перекошенному лицу, что непринужденный тон дался ему с таким же трудом, как мне прыжок вниз. Неужто решил проявить тактичность? Он же такого слова не знает! Как бы там ни было, главное – не начать – оправдываться, еще не хватало позволить ему заставить меня неловко себя чувствовать.
– Здравствуй, – демонстрирую я поверхностную вежливость. – А что же ты не предупредил, что зайдешь? Я бы с кухонь чего-нибудь вкусного заказала.
– Я не знал, будет ли у меня время, – как-то неубедительно бормочет Арават. – Ездил к другу на Орл, а тут долхотскую дорогу завалило снежной лавиной, сегодня не проехать.
– Так тебе переночевать надо? – уточняю я.
– Не волнуйся, – поджимает губы он, – постоялые дворы в столице еще не перевелись.
Я закатываю глаза. По мне-то, пусть бы он и правда на постоялом дворе остановился, но Азамат расстроится, а то и вовсе силком его посреди ночи сюда притащит, так уже случилось разок.
– Азамат будет рад, если ты останешься у нас, – сообщаю я, стараясь не кривить душой. – Кир, кстати, тоже давно тебя не видел. Так что выбирай себе гостевую комнату, шубу можешь оставить в коридоре на вешалке, чтобы ее почистили от снега. Кстати, спасибо, что сапоги снял.
Арават пару секунд колеблется, принимать ли мое не слишком радушное приглашение, но потом все-таки начинает расстегивать шубу.
– После прошлого раза я к тебе в сапогах на артун не подойду, – бросает он, выходя в коридор.
Я, конечно, понимаю, что он хочет намекнуть на мою психическую неуравновешенность, как он это любит, но все, чего он добивается, – это повышения моей самооценки.
С тех пор как они с Азаматом официально помирились и натрескались мангустовых яблок, Арават навещал нас два раза – тут и на Доле. Собственно, инцидент с сапогами произошел там, когда после тура по табуну, который ему устраивали Азамат с Киром, Арават прямо в навозных сапогах вломился в детскую на внука посмотреть. Я, естественно, имела что сказать по этому поводу, вон до сих пор помнит.
– Мама! Игать! – напоминает Алэк.
– Давай в мячик? – предлагаю я. Прятаться при Аравате все-таки больше не хочется.
– Неть!
– Ну хочешь, я тебе щенят на столе запущу? – с надеждой спрашиваю я.
– Не-е-еть!
Я принимаюсь соображать, чем бы еще увлечь дитятко так, чтобы Аравату не довелось наблюдать меня с неожиданных ракурсов. Он тем временем возвращается из коридора, и Алэк переключается на него.
– Деда! Пятаца!
На «деду» Арават уже привык откликаться, но на этом его познания в моем родном языке и заканчиваются.
– Котик, с дедой надо по-муданжски говорить, – напоминаю я.
Алэк тут же с легкостью повторяет свои требования на муданжском.
– Нет, малыш, я уже старый в прятки играть, – возражает Арават, величественно опускаясь на диван. При всем моем к нему своеобразном отношении я вынуждена признать, что он умеет себя подать, пожалуй, даже эффектнее, чем Азамат. – Иди лучше сюда, я тебя на коленке покатаю.
Алэк, немного сдувшийся после отказа, снова оживляется и топает на зов. Арават сажает его верхом себе на ногу и принимается покачивать, декламируя какой-то стишок про лошадок и умудряясь при этом нисколько не утратить величия и благообразия. Я вынуждена признать один-ноль в его пользу и тихонько усаживаюсь у стеночки, не привлекая к себе внимания.
Где-то через часок ребенку все-таки надоедает кататься, но он утомляется достаточно, чтобы перейти к более тихим играм. Я извлекаю большую коробку с пирамидками и мозаиками и принимаюсь объяснять ребенку, что красную собачку надо положить либо к красным, либо к собачкам, а синюю кошечку соответственно. На трех языках это особенно пикантно. Краем глаза замечаю, что Арават украдкой утирает пот со лба.
– Если хочешь, закажи себе что-нибудь, меню на журнальном столике, – напоминаю я.
– Да, пожалуй, после таких трудов можно и подкрепиться, – соглашается он. – Заводной какой мальчуган… Давно ты с ним тут бесишься?
– С семи утра, – вздыхаю я.
– Не понял, а няня где? – поднимает брови Арават.
– Няню я сама вчера отпустила поспать подольше, а то он уже на ногах не держится. После обеда придет.
– Ничего себе, такого молодого парня укатать, вот это я понимаю, наследный князь!
– Азамат и сам в детстве был неугомонный, разве нет? – пожимаю плечами я.
Арават задумывается на секунду.
– Я его таким маленьким и не помню, – признается. – Он тогда еще у матери жил. Я его забрал трехлетним, взрослый парень, считай. И спрос с него, как со взрослого, у меня не забалуешь. А этот – совсем сопля, и накажешь – не поймет за что. Говоришь, Азамат такой же был?
– Ийзих-хон говорит, мне-то знать неоткуда, – уточняю я, вынимая у Алэка изо рта крышку от коробки. – Говорит, после того как он ходить начал, она похудела вдвое оттого, что гонялась за ним по всему городу.
Арават озадаченно смотрит на Алэка.
– Как же она с ним управлялась-то три года, если я за час выдохся? – бормочет он себе под нос.
– Не поняла, а где была няня? – копирую я его.
– Да я как-то подумал, чего ей, неработающей, один ребенок? Все ж не столичная неженка, справится…
Я выразительно двигаю бровями, но оставляю комментарии при себе. Скоро обед, Азамат придет, не хочется, чтобы он оказался прямо посреди ссоры.
Алэк обнаруживает, что у дисков от пирамидки хорошая аэродинамика и их можно запускать во все стороны по комнате. Хорошо, что у всей мебели бронебойные дверцы.
Арават что-то бухтит, разбираясь в меню. Видимо, до него не сразу дошло, что оно не лежит на столе отдельной книжечкой, а представлено в цифровом виде на экране, которым и является столешница.
– Добавь там для ребенка жевательный бублик, – прошу я немного мстительно: пускай полазает по вкладкам, поищет мне этот загадочный продукт.
– Что это? – с недоверием спрашивает Арават.
– Такая большая мягкая конфета, которую можно жевать часами. Ему для зубов надо, ну и чтобы поменьше у нас взрослой еды клянчил.
Арават снова ворчит что-то неразборчивое, но после нескольких попыток навигации по меню все-таки находит нужное. И тут же получает по лбу диском от пирамидки.
– Алэ-эк! – укоряю я.
Арават поднимает испепеляющий взгляд и переводит его с меня на Алэка и обратно. Ох, что-то сейчас будет… Как бы не пришлось хватать ребенка в охапку и драпать к Азамату в кабинет.
– Изини! – хлопая голубыми глазками, выкрикивает Алэк. – Деда хаоший! Изини!
– Смотри у меня, – грозит ему пальцем Арават, но, кажется, успокаивается и снова переключает внимание на меню.
Я бесшумно издаю вздох облегчения.
– А Азамат до вечера на работе? – спрашивает он вдруг, неубедительно изображая праздный интерес.
– Нет, он где-то через полчасика придет заниматься с Алэком гимнастикой и потом останется обедать.
– А-а.
Я полагала, что он обрадуется, но, похоже, он как раз надеялся, что Азамат в ближайшее время тут не появится. И зачем я ему наедине?
– Я тут подумал, – необычно для него неуверенным голосом начинает Арават, – ты по-прежнему склонна швыряться в людей предметами или остепенилась чуток?
Я морщу лоб, пытаясь припомнить, когда это я в кого швырялась.
– Ты меня с кем-то путаешь, я в напряженных ситуациях обычно сразу глотку режу, – как бы шучу я.
– Да, действительно, – кривится он. – Всех твоих подвигов и не упомнишь.
– Ты к чему это? – кошусь я на него через плечо. – Решил затеять скандал, чтобы Азамата порадовать?
– Как раз наоборот, – быстро перебивает Арават. – Я просто подумал… У меня твои бормол стоят-пылятся… Мне-то что, но у меня на полках тесно, а тут, я смотрю, пустовато. Может, все-таки заберешь их?
Я разворачиваюсь всем корпусом и с интересом разглядываю Аравата. Ему, похоже, не очень комфортно, но, помаявшись немножко, он все же встречает мой взгляд. Очевидно, и правда хочет на мировую.
– Ладно, – киваю. – Будем поблизости, заберу.
Он пожевывает губу. Ну что еще?
– Они у меня с собой.
Я моргаю.
– Ты же на Орл ездил, к другу?
– Ну да, но я решил на всякий случай… зимние дороги ненадежные, вот я и подумал…
– И как погода на Орле?
Он пожимает плечами:
– Как там может быть погода? Как обычно, жарко.
– В следующий раз будешь выдумывать отмазку, проверь новости сначала, – советую я. – Там третьего дня был ураган, и с тех пор непрерывный ливень с градом.
Арават тихо матерится сквозь зубы.
– А вообще, – продолжаю я развивать свою мысль, перехватывая у Алэка очередное кольцо, которое он вознамерился запустить в деда, – можно было просто позвонить Азамату и сказать, что заедешь его повидать. Ему было бы намного приятнее, чем все эти «случайно проездом».
– Если бы я собирался повидать Азамата, я бы так и сделал, без твоей указки, – огрызается он. – А так я просто не был уверен, что буду в настроении общаться с тобой.
То есть что хватит пороху заговорить со мной про бормол, перевожу я, но оставляю эту мысль при себе.
– Хорошо, хорошо! – поднимаю руки, как бы сдаваясь. – Если ты все еще хочешь мне их отдать, то давай.
Он извлекает из-за пазухи диля вышитый мешочек на хитрой самодельной застежке. Вот ведь какая-то женщина ради него старалась… Я встаю на слегка затекшие от сидения на коленках ноги и стараюсь не очень насмешливо выглядеть, изображая торжественное принятие дара – двумя руками и с поклоном. Арават протягивает мне мешочек одной рукой, но, заметив, что я всерьез, тут же спохватывается, подрывается с места и преподносит по всем правилам. Как только многострадальные бормол оказываются у меня, он тут же демонстративно переключается на Алэка, усаживается рядом с ним на ковер и принимается руководить строительством пирамидки. Я расставляю бормол на свободной полке, стараясь не поддаваться неприглядному щемящему чувству, которое они во мне вызывают. Все равно как найти чемодан со своими детскими игрушками плюс еще тонну эмоционального багажа, от разочарования до удовлетворения. Да, наверное, именно это я сейчас чувствую.
– Спасибо, – говорю негромко.
– За что? – слышится недоверчивое из-за спины.
– Мне… было очень тяжело думать о тебе плохо. После того как я всю жизнь считала тебя этаким добрым дедушкой из сказки. Мне было страшно обидно так разочароваться. Так вот, спасибо, что… хотя бы пытаешься исправить ситуацию.
– Не за что, – отвечает он после секундного раздумья.
В дверь стучат, и является слуга с чайным подносом, а следом Азамат.
– О, отец! – удивляется он. – Здравствуй. Ты проездом или как?
Прежде чем Арават успевает загнать свою сказочку, я перебиваю:
– Он решил тебе сюрприз устроить.
Азамат оглядывается на меня и замечает свежерасставленные бормол. Его брови скрываются под волосами.
– О как! – Он снова оборачивается к Аравату. – Спасибо, отец. Я очень рад тебя видеть. Ну что, Алэк, пошли в зал! Пускай деда чаю попьет спокойно!
Алэк на слово «зал» делает стойку и с улюлюканьем резво топает на гимнастику. Азамат с Араватом переглядываются и совершенно одинаково улыбаются. Вот уж правда из одной кудели…

Глава 18

К обеду подтягивается наше разномастное семейство – Кир с Айшей, оба ее приемных отца, которые в последнее время завели привычку питаться у нас под видом социализации Айши, Азамат с Алэком возвращаются из зала каждый на своих двоих, и наконец является Хос, отрастивший за зиму на дворцовом пайке шикарную лоснящуюся шубу. По городу он ходит в человеческом облике и под шубой носит яркий диль, который сшила Янка, тренируясь перед тем, как приступить к обшиванию своего ненаглядного. По привычке подозрительно озираясь, Хос вешает шубу в прихожей и потуже запахивает диль – все боится, что украдут. В природе они зимой вообще не раздеваются, а на лето мех линяет. Однако если какой нерадивый хозяин леса зимой зачем-нибудь в человеческом облике снимет свою шубу и зазевается, то другой вполне может ее украсть и надеть поверх своей для тепла, и тогда зеваке придется прятаться в норе, пока не вырастет новая. Именно поэтому хозяева леса вообще носят человеческую одежду – чем больше на тебе шмоток в человеческом виде, тем меньше надо растить шерсти в кошачьем.
Строгий и толстый лиловый диль Хосу неожиданно идет – немного корректирует фигуру под более человеческую. Лохмы на голове кошак теперь аккуратно зачесывает, оставляя только два круто завинченных вихра надо лбом, как принято у столичной молодежи. При такой прическе уши у него кажутся вдвое больше, чтобы уж никто не обознался. Еще Хос через своего телохранителя Дорчжи нашел себе маникюрщика без страха и упрека и регулярно ходит к нему подпиливать и красить когти на всех четырех конечностях. Это, конечно, дурное влияние Кира – он вечно что-нибудь на себе красит, то ногти, то волосы. В прошлом месяце на какую-то подростковую вечеринку расписал себе руки хной, Азамата чуть инфаркт не хватил. Я, впрочем, не переживаю. Конечно, такая раскраска – новое слово в муданжской моде, но в принципе стремление выглядеть как можно пестрее присуще всем местным самцам, люди они, кошки или боги. Та же Янка, давно страдавшая, что профессия не позволяет отращивать метровые ногти и налеплять на них ракушки и жемчуг, теперь оттягивается на Ирнчине – ему профессия позволяет еще и не такое.
Хос вдвигает ноги с перламутровыми когтями в домашние тапочки из овчины и шаркает с Киром и Эцаганом мыть руки, по дороге обсуждая, насколько у новой серии лаков без запаха действительно нет запаха – для Хоса это принципиальный момент.
Айша мучительно рассказывает Алтонгирелу, что было сегодня в клубе. Она научилась говорить, не вызывая землетрясений, но для этого ей требуется очень сильно сконцентрироваться, так что к вечеру она обычно устает и переходит в режим письма и языка жестов. Пишет она еще с ошибками, но уже вполне читабельно, сразу видно мотивированного человека.
Алэк жует зубной бублик и дергает деда за бороду, дед хихикает и рассказывает Азамату, какие у него славные мальчуганы.
– Смотри только, чтобы удача в голову не ударила, – добавляет он, и я прислушиваюсь.
– Ты о чем это? – интересуется Азамат.
– Да я слышал, ты пишешь наставления, как детей делать.
Азамат покатывается.
– Нет, что ты, отец, это духовничье дело, я бы не позарился на их знания – в каком месяце начинать ухаживания да по каким дням моцоги проводить… Я в этом ничего не понимаю и своих ни одного даже не планировал.
– А что ж все парни-то шушукаются? – недоверчиво расспрашивает его Арават. – Говорят, в закрытом сообществе для молодоженов какое-то интервью с тобой появилось с началом весны, и будто бы ждали его долго…
– Да там и не интервью, так, черкнул я полстранички этому страннику, чтобы он от моей жены отвязался, так он всю зиму кормил публику обещаниями, а теперь вот вывесил наконец, и то в закрытый доступ. Там не про детей, там про то, как надо женщину ублажать, чтобы семейная жизнь хорошо сложилась.
– Куда их еще ублажать? – кривится Арават. – И так иждивенки ненасытные! Дом построй, обед сготовь, камней накупи, теперь еще чего – на руках сплясать?
– Ты-то чего ворчишь? Ты сам-то не сильно выложился на ухаживании, – осторожно замечает Азамат.
– Ну так я дурак, что ли? На кой мне эта столичная лапша, вялая да жирная? Женщина должна свое место знать.
– Вот и не обязательно, – возражает Азамат. – Я как раз о том и написал, что принятые у нас бешеные траты и потребительское отношение к женщине – это нездорово, а можно ведь все организовать гораздо приятнее для обоих. Ты же понимаешь, что Лизу я не содержу, платину с бриллиантами она почти не носит, а готовит лучше, чем дворцовый повар. Или ты думаешь, я ее приворожил?
Я незаметно усмехаюсь в салат. Лучше, чем дворцовый повар? Я и не знала, что он такого высокого мнения о моих кулинарных способностях. Впрочем, я тоже считаю, что Азамат готовит лучше, чем дворцовый повар, так что, возможно, мы оба необъективны. Или надо искать другого повара.
– Ты по своей странной женщине всех-то не суди, – отмахивается Арават. – Хотя, конечно, если ты и правда придумал способ, как этих паразиток насыщать меньшей кровью, то правильно сделал, что поделился с молодоженами.
Азамат собирается что-то ответить, но тут пиликает домофон, в котором обнаруживаются еще двое гостей к обеду – матушка и Ирлик, под руку.
– О, Алэк, бабушка приехала! – радостно сообщаю я.
Ребенок реагирует бурно, принимаясь подпрыгивать на диване и выкрикивать боевые кличи.
Осознав, какая встреча ему предстоит, Арават панически оглядывается в поисках черного хода, но поздно, с женой ему уже не разминуться.
Матушка входит под руку с Ирликом, точнее, не входит, а вплывает, наслаждаясь всеобщим вниманием.
Дети прерывают разговоры и таращатся – то на милую бабулю в платочке, то на скалящегося бога в шароварах.
Арават подскакивает с места и пытается что-то сказать, но только булькает, как рыба.
– Это ты мне место уступаешь, поближе к внучку ? – интересуется Ийзих-хон, используя мамино слово. – Не ожидала от тебя такой любезности, но так и быть.
Она провинчивается на Араватово место со свойственной ей ловкостью.
– Ма, какими ты тут судьбами? – удивляется Азамат. – Прямо день сюрпризов!
– Да я и сама удивилась, когда твой дружок явился на порог и предложил в столицу сгонять, – усмехается матушка, косясь на Ирлика. – Тэк-с, что у нас тут? – Она принюхивается к тарелке. – Телятина? Отлично.
– Это моя тарелка! – возмущается Арават, когда Ийзих берется за ложку.
– Что, тебе для меня тарелки жалко?
Арават теряется – видно, и вправду жалко, но при всех признать это не решается.
За спиной кто-то давится смехом. Оборачиваюсь – ну кто ж еще, как не главный разжигатель. Конечно, Ирлик неспроста сюда матушку приволок так неожиданно – знал, что Арават здесь будет.
– А ты, как я понимаю, за своим пришел? – спрашиваю я Ирлика, чтобы немного сместить всеобщее внимание.
– А то! Всю зиму меня дразнила обещаниями, пора бы уже!
– В таком случае ты очень вовремя! – объявляю я, маня Ирлика за собой в комнату, где у меня все рукодельное барахло. – Во, гляди!
Портрет пришпилен к проектной доске и занимает собой изрядную часть стены. Ирлик с видом ценителя подходит поближе, а потом снова отходит подальше, поглаживая расписной подбородок.
– Хм-мм… – изрекает он наконец, и я немного напрягаюсь.
– Тебе нравится? – тревожно интересуюсь я.
– Мне-то, конечно, нравится, это ж я, как я могу себе не нравиться? Ты мне вот лучше скажи, как ты думаешь, Укун-Тингир понравится?
Я аж давлюсь.
– Ирлик, солнце, я-то почем знаю? Я ее даже не видела ни разу!
– Ты тоже женщина! – убедительно поясняет Ирлик. – Тебе виднее должно быть.
– Ну-у… – развожу руками. – Если так рассуждать, то раз мне нравится, значит, и ей должно понравиться. А ты что, ей его дарить собрался?
– Еще чего! Я просто ее в гости пригласил, хотел попросить, чтобы она мне водопад в западной пещере сделала. Так что мне важно, чтобы ей все понравилось. Ну ладно, будем надеяться, ты права. Гонорар засчитан, – подмигивает он мне. – Кто у вас тут рамки делает, мне надо, чтобы на стену повесить!
– У Бэра приятель есть… А ты на обед не останешься? – спрашиваю, видя, что Ирлик уже занялся откреплением вышивки от стены и сворачиванием в рулон.
– Вот закажу рамку и вернусь, – обещает он. – Время нынче дорого!
Я радуюсь, что успела отснять свое произведение сегодня утром, хотя и не ожидала, что за ним так скоро явится заказчик.
Ирлик сматывается через окно третьего этажа, а я возвращаюсь в гостиную, где происходит цыганочка с выходом: матушка натурально троллит Аравата. Азамат с мелким отсел подальше, чтобы не принимать участия в конфликте, дети и гости – как будто спектакль смотреть пришли. Хос обычно оставляет телохранителей за порогом наших комнат, поскольку здесь ему ничто не грозит, но сейчас он явно чувствует себя неуютно и предпочел бы спрятаться за широкое плечо. Не найдя ничего более подходящего, он прячется за Айшу – она сама-то хиленькая, зато как колданет…
– А что же ты ничего не ешь, дорогой? – интересуется матушка, наворачивая мясо с Араватовой тарелки.
Над Араватом в воздухе проскакивают электрические разряды.
– Наверное, потому что уступил  тебе свою порцию, – цедит он.
– А что же слуги тебе еще не принесут? Неужто ты не произвел на них достаточно сильного впечатления? – сладким голосом продолжает Ийзих.
– Полагаю, что Азамат их распустил, – выкручивается Арават. – А вот с каких это пор ты с богами якшаешься?
– Да с лета примерно, – как ни в чем не бывало ответствует матушка. – Тебя, что ль, завидки берут?
– Меня-то ничего не берет, а вот тебя как бы не взяли… на ужин.
– Ой, уж ты будешь горче всех горевать, – усмехается матушка. – Да только боги-то у нас покраше тебя, и мне на коврик у двери не указывают, как некоторые.
Арават сморщивает все лицо в гримасу неверия:
– Ты смеешь жаловаться на мое обращение? Я тебя подобрал с рыбной помойки, отмыл, накормил и в доме поселил – и ты еще претензии предъявляешь?!
Ийзих методично пережевывает очередной кусок, потом поворачивает голову и долго смотрит на мужа.
– Мне на той помойке было весьма неплохо, – изрекает она. – И еда у меня была, и крыша над головой, а богатств твоих несметных я все одно не видела, да и не нужны они мне. Заслуга твоя единственная, что ты мне такого сына подарил. А все что ты руками да словами умеешь – и волоска с его головы не стоит.
Арават краснеет и надувается. Азамат принимается жестикулировать матери, чтобы прекратила его злить, но ее так просто не проймешь.
– Вообще-то у нас два сына, – с едва сдерживаемым возмущением напоминает Арават. – Или я чего-то не знаю?
– Два, два, – успокаивает его Ийзих. – Да только тумаков за двоих один получал.
– Ну вот что, Ийзих, – не выдерживает Арават. – Ты хочешь мне что-то сказать – так говори в лицо, а не ходи вокруг да около!
Ийзих задумчиво откусывает ореховой лепешки.
– Я уж сколько раз говорила, да только у тебя на ушах сапоги надеты. Вот как разуешь, так и скажу.
– Я весь внимание, – цедит Арават.
Ийзих так же вдумчиво запивает лепешку чаем, потом разворачивается всем корпусом и пронизывает Аравата испепеляющим взглядом.
– Ты мне что про Азамата наплел, старый олух? Ты мне зачем сказал, что у него ни рук, ни лица нет? С какой ты стати взял, что он видеть меня не хочет? Давай ври быстрее, если за девять лет не придумал отговорку!
Мы с Азаматом переглядываемся. Он прикрывает голову руками, мол, ну Арават и вырыл себе яму…
– Я… – мнется Арават. – Ну… В общем… Чтобы ты мне не помешала.
– Это как же? – совсем по-азаматовски поднимает брови Ийзих.
– Я хотел Азамата с планеты услать, э-э, в воспитательных целях. Но ты ж страшная баба, я знал, что ты за него и мне, и всему Совету глотки перегрызешь. Вот и сказал тебе, чтобы отбить охоту. И всего-то преувеличил чуть-чуть…
Ийзих встает из-за стола с таким видом, как будто готова прям сейчас и перегрызть, но тут уже Азамат подскакивает и принимается ее успокаивать.
– Ма, ну не кипятись, все позади, это ж когда было-то, теперь-то все хорошо, не переживай так…
Матушка постепенно теряет убийственность во взгляде и оборачивается к Азамату.
– Да что б ты понимал! – выдавливает она неожиданно ломающимся голосом. – Я девять лет думала…
Потом отмахивается, утирает скупую женскую слезу и хлопается обратно за стол.
Арават молча разворачивается и двигает напрямую к двери, но на пути у него вырастает Алтонгирел.
– Куда собрался? – не очень приветливо спрашивает он.
– Прочь отсюда. Я с этой стервой не могу в одной комнате находиться.
– Стерва – не стерва, а твоя законная жена, – напоминает Алтонгирел. – Никто тебя за бороду не тянул на ней жениться, теперь уж поздно удирать.
– Что, ты меня силком удерживать собрался? – кривится старик, прикидывая свои силы против духовника. Тот хоть ростом пониже, но молодой и крепкий.
– Зачем против труса сила? – усмехается Алтоша. – Достаточно припугнуть.
– Ты кого трусом назвал?! – рявкает Арават, мгновенно становясь малиновым от ушей до кончика носа.
– Того, кто собственной жены боится, – бросает ему в лицо Алтонгирел.
Арават раздувает ноздри, но ответить тут нечего – и правда ведь жены побоялся.
– Ты ее в молодости не знал, – наконец выдавливает он жалкую отмазку.
– Нет, – соглашается Алтоша. – Я зато знаю, что ты женился на ней не по расчету.
– Как это не по расчету? – встревает матушка. – Ты глаза-то разуй! С чего б еще он на мне женился?
Алтонгирел загадочно улыбается, а Арават вдруг теряет весь свой праведный гнев.
– Я собирался по расчету, – как-то виновато говорит он. – Меня и отец всегда наставлял, что жену надо в трезвом уме выбирать. Но вот же шакал меня занес в эту деревню… Я такой бешеной бабы в жизни не видал, да еще чтоб язык так был подвешен. Вот тебе и трезвый ум.
Матушка находит взглядом меня и кивает, повернув голову набок, мол, вона как, оказывается.
– То-то Азамат все удивляется, что мы с Лизой так ладим хорошо, – замечает она. – Ладно уж, старый паразит, иди сюда, ешь свое мясо, я тебе оставила.
– Я с тобой из одной плошки есть не буду, ты туда яду напускала, – ворчит Арават, тем не менее пробираясь на диван к Ийзих.
– Ты поговори у меня, еще с ложечки при всех накормлю.
Арават кроит кислую мину, отламывает кусок лепешки, брезгливо мочит его в мясном соусе и принимается есть.
Азамат расплывается в неприлично счастливой улыбке, глядя на своих родителей, и несколько секунд так и сидит с осоловело-блаженным видом. Потом все же берет себя в руки и фокусирует взгляд на Алтонгиреле, который как ни в чем не бывало вернулся за стол и только время от времени неуверенно косится на него. Азамат благодарно кивает. Это внезапно вызывает на лице Алтоши очень необычное для него выражение – удивления, радости и легкой гордости, как будто его впервые в жизни похвалили. Азамат усмехается и качает головой.
– Я тебе всегда говорил, что ты отличный духовник, – негромко поясняет он свою пантомиму.
Алтонгирел быстро отворачивается в тарелку, так что его лицо оказывается завешено волосами.
Идиллию нарушает звонок Азаматова телефона, судя по мелодии – из ЗС. Муж подрывается и выходит, чтобы никому не мешать разговором (да, именно так, а не чтобы ему не мешали, это же Азамат, ну и что, что Император и дела государственной важности). Впрочем, мешать-то особо некому: Ийзих с Араватом на окружающий мир плевать хотели, Алтонгирел занят своими мыслями, дети, поняв, что представление окончено, вытягивают из Эцагана подробности расследования недавно раскрытых крупных краж. Эцаган морщится каждый раз, как дело доходит до сбора улик на месте преступления, потому что у свежеподготовленных полицейских пока очень плохо с представлениями о стерильности.
Азамат внезапно возвращается – я думала, этот звонок на века. Оказывается, он все еще на телефоне.
– Да, маршал, – озабоченно говорит он. – Я вас понял. Если хотите, я дам трубку…
Он находит взглядом меня, так что я готовлюсь выступить в амплуа министра здравоохранения, когда из комнаты Кира выкатывается оранжевый клубок и, докатившись до Алтонгирела, обращается Ирликом.
– Дело есть! – выпаливает он, привлекая всеобщее внимание.
– Простите, – после секундной паузы говорит Азамат в трубку. – Тут как раз один из них. Может быть… Ох нет, я не думаю, что… Хорошо, до связи.
– Почему ты не дашь Ваткину со мной поговорить? – ухмыляется Ирлик.
Азамат прикусывает щеку, соображая, как бы это объяснить понятно и необидно.
Ирлик покатывается.
– Ладно, дипломатия – твое дело. Алтонгирел, Айша, у меня для вас кое-что есть! – радостно объявляет он нараспев, даже пританцовывая. Тут его взгляд зацепляется за Аравата, и он немного скисает. – Пойдемте выйдем, это личное. Хотя… прихватите группу поддержки, а то соплей будет ванна, – морщится он.
В итоге мы все, кроме Азаматовых родителей и Хоса, набиваемся в ту самую пустую гостевую спальню, где мне исповедовался Алтонгирел. Он раздувает ноздри и поеживается в жарком помещении, видимо, тоже заметил. Ирлик, однако, не дает нам опомниться – садится в центре комнаты и раскатывает перед собой что-то подозрительно похожее на свиток пергамента. Я, правда, имею о них представление исключительно по картинкам. Алтонгирел же, наоборот, явно узнает этот предмет, резко втягивает воздух и нервно оборачивается на Азамата. Тот хмурится.
– Да, это именно то, что ты подумал, – сообщает Ирлик, доставая также странного вида металлический стержень с заостренным концом.
Алтонгирел и вовсе спадает с лица.
– К-кто? – неровным голосом вопрошает он.
Ирлик поднимает удивленный взгляд и вдруг заходится хохотом.
– Да нет, нет! – отмахивается он сквозь смех. – Даже если б твоя покойница-мать и захотела с тобой пообщаться, я бы не стал ее так ублажать. Нет, тут все интереснее, тебе звонит отец вон той барышни. – Он кивает на Айшу.
Она вся подтягивается и пробирается поближе к пергаменту.
– Садитесь, садитесь, – приглашает Ирлик. – Это развлечение надолго.
– Он все-таки погиб? – печально уточняет Азамат, присаживаясь так, чтобы смотреть на свиток между плечом Алтоши и Айшиной головой. – Мы так ничего про него и не выяснили, я пытался искать…
– Конечно, погиб! – заверяет его Ирлик таким тоном, как будто со стороны бедного мужика это было какое-то достижение. – Могли бы давно уже меня спросить и не дергаться.
– Ты предлагаешь нам поговорить с мертвым? – переспрашиваю я, присаживаясь за спиной у Айши. – Ты вроде говорил, что нам не положено знать ничего о Подземном Царстве.
– А вы от него ничего и не узнаете, – пожимает плечами Ирлик. – Да и разговором это назвать трудно. Покойники, даже такие качественные, как этот, вообще довольно невнятно выражаются, а уж пишут и подавно из рук вон плохо. Да и вы в ответ много не скажете, крови-то жалко.
– Крови? – моргаю я.
– Это Свиток Тишины, – сообщает мне через плечо Алтоша. – На нем можно писать только кровью.
– Да можно-то чем угодно, – криво улыбается Ирлик, – но все остальное до адресата не дойдет.
Айша сидит очень напряженно, и я кладу ей руки на плечи, а Кир, пристроившийся рядом, берет под локоть.
– Что значит «качественный покойник»? – хмуро спрашивает он.
Алтонгирел внезапно оживляется.
– Он умер не от болезни, не так ли?
– Конечно нет! – фыркает Ирлик. – Он отдал свою жизнь как моцог Умукху за то, чтобы Айша дотянула до возраста обучения.
– Умукху? – морщит лоб Эцаган, прочно прицепившийся к напряженному Алтонгирелу.
Айша тихо всхлипывает, и несколько рук тут же бросаются ее поглаживать и похлопывать.
– Ты когда ее впервые увидел, сказал, что она не дотянет, – вспоминаю я.
– А она и не должна была, – пожимает плечами Ирлик. – Но мой брат Умукх – парень старательный, обещания всегда выполняет, так или иначе. Придал ей сил, сколько мог, не привлекая Учока, а там и возраст обучения приблизил. Ты ж понимаешь, Лиза, что она рановато повзрослела. Ладно, хватит болтать, ждет человек, а покойников заставлять ждать – последнее дело.
Ирлик кладет когтистую ладонь на Свиток, и из-под его пальцев струйками вытекает темный пигмент, сливается в общую продолговатую лужицу и организуется в слова.
«Айша-хян, прости, что не попрощался».
Айша складывается вдвое и заходится рыданиями. Мы с Киром сталкиваемся лбами в попытке ее обнять.
«Ты для меня важнее всего на свете, – проступает новая строчка. – Ты достойна самого лучшего, что этот мир только может дать человеку».
– Читай, коза, – шипит Кир в ухо Айше, которая норовит свернуться улиткой. – Тебе это открыткой на память не останется!
– Можете отснять, – разрешает Ирлик. – Но я нескоро второй раз соглашусь на это членовредительство.
«Учись хорошо и живи в свое удовольствие», – рисуются новые слова.
Алтонгирел сдвигает брови.
– Он знает про меня? – спрашивает он у Ирлика.
– Он знает про тебя все, – уточняет Ирлик.
– Вообще… все? – запинается духовник.
– Ага. Я решил, уж лучше я ему все расскажу под землей, чем вы тут будете со Свитком корячиться.
Алтонгирел кивает и переводит взгляд на жутковатый стержень, который Ирлик крутит в свободной руке.
– Можно я… Мне надо…
Ирлик безмолвно протягивает ему стержень, но тут встревает Эцаган.
– Ирлик-хон, простите, пожалуйста, но эта штука… она стерильная? Я хочу сказать, ею ведь другие люди пользовались?
Ирлик с любопытством оглядывает стержень.
– Ну, я ее не мыл.
Эцаган морщится и просительно смотрит на Алтошу.
– Может быть, можно как-то…
– Не дури, кровь надо брать ритуальным пером, – бормочет духовник, закатывая левый рукав.
Мне становится немного нехорошо – я прекрасно понимаю переживания Эцагана.
– Вообще-то чем ее брать – совершенно фиолетово, – замечает Ирлик. – Если у тебя есть нож и какая-нибудь трубочка, то и вперед, пером просто писать удобнее, а так ничего особенного в нем нет.
– Погодите, щас! – встревает Кир и принимается обыскивать свои бездонные карманы. – Во!
Он извлекает три стерильно запакованных шприца с иглами.
– Ты там органы не носишь случайно? – хмыкаю я.
– Нет, только искусственную кровь, – сверкает зубами Кир. – Кстати, если хотите…
– Ну нет, – мотает головой Ирлик. – Кровь должна быть настоящая, иначе я бы тут не мучился. Давайте уже быстрее разбирайтесь.
Кир молниеносно обегает нас всех, присаживается к Алтонгирелу и весьма профессионально выкачивает у него пять кубиков крови из вены, предварительно протерев спиртовой салфеткой и по результатам наказав держать локоть согнутым, потом заливает полученное из шприца в стержень, который и правда оказывается пером с полостью внутри.
Алтонгирел, подгоняемый Ирликом, принимается выводить ответ под последним сообщением отца Айши.
«Разрешите мне позаботиться о вашей дочери».
Под Ирликовой ладонью тем временем натекла солидная лужа, и теперь, когда наконец появился повод для реакции, струя пигмента кидается формировать буквы.
«Я бесконечно тебе благодарен за все, что ты сделал для Айши. Она видит тебя насквозь, от нее бессмысленно скрываться. Если она тебя любит, значит, есть за что. Я могу быть спокоен, что ты будешь ей хорошим отцом вместо меня, раз уж я не смогу больше быть с ней. Не бойся себя. Благословляю».
– Вот расписался, паразит! – ворчит Ирлик, поводя плечами. – Так, ну давайте быстро, кто-то что-то еще хочет сказать? Айша?
Она кивает, вытирая рукавами зареванное лицо, потом принимается закатывать один из них.
– Еще чего! – одергивает ее Алтонгирел. – Моей пиши!
– М… Но… – выдавливает Айша, переводя вопросительный взгляд на Ирлика.
– Я думаю, он догадается, что это ты, – нетерпеливо цедит бог. Потом, обведя колеблющуюся Айшу оценивающим взглядом, серьезно добавляет: – И поймет.
Она снова кивает, хлюпает носом и берет у наставника перо, чтобы тщательно вывести на пергаменте: «Спасибо, отец! Я всегда буду тебя помнить!»
– Еще четыре восклицательных знака поставь, – бубнит Ирлик в сторону. К счастью, Айша либо не слышит, либо понимает, что он не всерьез. – Все! – объявляет он, с некоторым трудом отрывая руку от свитка. – Всем спасибо, все свободны!
– Может, позволите ему ответить? – немного возмущенно просит Алтонгирел.
Ирлик удивленно поднимает бровь.
– Он все сказал, что хотел, а последнее слово должно оставаться за живыми.
Айша заливается свежей волной слез и пытается уткнуться в Кира, но он внезапно подскакивает, извлекает мобильник и несколько раз щелкает свиток со всеми выписанными на нем нежностями. Да, действительно, а я уже и забыла об этой мысли.
Слева от меня начинает шевелиться Азамат, просидевший весь ритуал не привлекая внимания. Кир оборачивается к нему и делает озабоченное лицо.
– Отец, все хорошо?
– Да, конечно, почему ты спрашиваешь? – удивляется Азамат.
– Да так… – протягивает Кир.
Я изгибаюсь, чтобы тоже посмотреть на Азамата – он выглядит немногим лучше Айши, все лицо мокрое.
– Дорогой, сходил бы ты умылся, – предлагаю я.
Азамат тут же проверяет на ощупь свои щеки и мокро усмехается.
– Да уж, сейчас.
Кир провожает его взглядом, потом снова садится рядом со мной.
– Я думал, он преувеличивал, когда говорил, что плачет от сильных чувств, – шепотом сообщает он мне.
– Да нет, он просто трепетный, – пожимаю плечами я, чувствуя, что расплываюсь во влюбленной улыбке.
Однако пора встряхнуться и снова взять бразды правления над бесконечным неуемным бардаком, который творится в моем доме. Вот, например, Алтоша с Эцаганом уже успели расстелить Айшу поперек своих четырех ног и явно вознамерились остаться тут на века памятниками самим себе. Ладно, пускай плетут узы. А Ирлик со своим свитком куда-то делся. Это уже хуже.
Впрочем, оказывается, делся он не дальше гостиной, где наконец-то добрался до обеда, и теперь поедает его под советы матушки, что с каким соусом лучше идет. Арават возлежит на диване у нее за спиной и жует зубочистку с видом человека, абсолютно довольного жизнью, время от времени подмигивая Алэку, который сидит на коленях у матушки и все пытается стянуть со стола ложку, но Ийзих-хон не дает. Хос на другой стороне стола подкладывает ему все новые и новые ложки, думая, что матушка не замечает.
– Азамат, ты скоро на Землю собираешься? – интересуется Ирлик между двумя навильниками.
– Я как раз обсуждал это с маршалом, когда вы пришли, – отвечает мой муж, выходя из ванной. – В начале следующего месяца, вероятно.
– Давай быстрее, – требует Ирлик с набитым ртом. Интересно, как он говорит, если от набитости произношение совершенно не меняется? – Меня Умукх уже заклевал, я ему сдуру обещал, что ты его возьмешь на опыты.
– Он вообще понимает, на что соглашается? – уточняю я.
– На интересное, – заговорщицки подмигивает Ирлик. – Я бы и сам скатался, но дела. А суть вы ему по дороге объясните, я в этом не очень шарю. Но он покладистый. А кого еще берешь, Ахмад-хон?
Азамат вздыхает.
– Вообще-то полагается в таких случаях брать духовника, тем более что Ажгдийдимидину нужно примерить тот прибор, вроде ваших линз, только для речи… Да вот не знаю, как его транспортировать, опасно все-таки с такой силой в космос.
– Тем более Умукха берите, он в случае чего все исправит, – предлагает Ирлик, уписывая третью добавку. – Еще кого-нибудь?
– Ну, семью свою, конечно, потом Ирнчина, еще Лизина подруга хочет ненадолго домой съездить, а так вообще хотел Старейшину Унгуца пригласить, он ведь всю жизнь мечтал на Земле побывать, да визу не давали. Только вот не знаю, кого за главного оставить. Все-таки надолго полетим, по крайней мере на полмесяца. Заместителя у меня по должности не предусмотрено, обычно-то Ирнчина оставляю, а так он тоже с нами… Эцаган слишком молодой, да и хватает ему своего департамента.
– Оставляй Алтонгирела, – не отвлекаясь от еды, советует Ирлик.
Азамат неловко улыбается.
– Я его, конечно, очень люблю, и он мой дорогой друг, но…
– Я серьезно, – замечает Ирлик. – Он справится.
– Очень приятно знать, что вы о нем такого мнения, – снова начинает Азамат, – но все же он…
– Он влиятельный человек с правильными приоритетами, – настаивает Ирлик, прекращая жевать. – Лучший заместитель для тебя.
– У него только семейные отношения начали налаживаться, а тут круглые сутки такая ответственность, – делает последнюю попытку Азамат.
– Не волнуйся, – фыркает Ирлик. – Это ты на работе выкладываешься, пока дурно не станет, а Алтонгирел найдет время на семью. Всего-то полмесяца! Зато потом приедешь, тебе тут все в ноги упадут и будут беречь как зеницу ока, познают, так сказать, в сравнении…
Ирлик зловеще усмехается. Азамат смотрит на него и тоже начинает загадочно улыбаться, чем дальше, тем больше походя на Кира, когда тот планирует розыгрыш.
– Пожалуй, я прислушаюсь к вашему совету, – наконец заявляет он.
Ирлик покатывается со смеху.

Глава 19

Моими стараниями в этом сезоне мода на цветастые резиновые сапоги-чулки, элегантно принимающие форму голени и совершенно водонепроницаемые. В них-то я и хлюпаю по снежной каше на пешеходной дорожке, по которой не проходит машина. Традиционно за порядком в городах следят наместники, но у Ахмад-хона своего наместника нет, действительно, зачем, у Императора же шестьдесят часов в сутках… Оный Император на днях выступил с инициативой учредить должность мэра столицы, чтобы занимался наймом дворников и прочими городскими нуждами. Старейшины посокрушались по поводу очередных нововведений и инопланетных должностей, но в итоге проявили смирение, поставив условием найти такого кандидата, чтобы удовлетворил всех. На этом дело и завязло.
Однако я не намерена сегодня об этом думать, потому что сегодня наконец-то солнечно, и весна впервые похожа на весну, и иду я по прекрасному делу – обсудить с Оривой, какое оборудование ей надо завезти с Земли, раз уж мы туда все равно собираемся.
Оривина повивальная клиника стоит на краю города, в тихом зеленом закутке под скалой, окруженная большим садом с аккуратными пешеходными дорожками. Шатун всю зиму вкалывал как шахтер, чтобы построить своей женщине персональный офис, и даже консультировался с земными архитекторами, как лучше спроектировать клинику. А потом преподнес ей ключи на пороге Дома Старейшин, выразительно поглядывая на вход. Так что Орива у нас теперь замужняя барыня, сама себе начальница и хозяйка в собственном доме, а если кто считает, что не женское это дело, так Шатун может и братков, в смысле, братьев позвать на беседу.
Я толкаю красивую витражную дверь с изображениями символов плодородия и женского начала и оказываюсь в просторном холле, отделанном полупрозрачным белым камнем вроде кварца, так что все вокруг прямо-таки сияет чистотой. В противоположную от входа стену встроены несколько экранов, показывающие сведения о работе клиники, советы для красоты и здоровья и предлагающие записаться на прием.
– Хотон-хон! – окликает меня знакомый голос.
Я выдыхаю и оборачиваюсь. Шатун приветливо улыбается из-за стойки ресепшена.
– Привет! – скалюсь я в ответ. – У вас тут потрясающе красиво!
– Спасибо! – приосанивается он. – Орива подметила, что многим пациентам Дом Целителей кажется простоватым и оттого подозрительным, вот мы и решили произвести хорошее впечатление. А вы насчет оборудования, я так понимаю? Пойдемте, я вас провожу к ней в кабинет.
Мне кажется или он и правда любое упоминание жены произносит с особой интонацией, будто каждый раз кланяется на словах?
Кабинет Оривы тоже, видимо, призван поражать клиентов наповал – огромный, светлый, с высокими потолками и стрельчатыми витражными окнами, он больше похож на бальный зал какого-нибудь старинного дворца, но, как и холл, светится новизной и чистотой. Даже осмотровый стол и гинекологическое кресло не так агрессивно выглядят, поскольку выполнены из пластика, очень убедительно подделанного под дерево с мозаикой.
– Нравится? – не скрывая гордости, спрашивает Орива, вставая из-за эргономичного стола.
– Еще как! – восхищенно выдыхаю я. – С тобой да с Гарнеткой уже начинаю чувствовать себя аскетом. У меня все так скромненько и простенько…
– Ну, вы-то и так на людей впечатление производите, они небось и кабинета не замечают. Это нам, простым местным женщинам, приходится по высшей отметке ориентироваться. Да вы садитесь, сейчас Шатун чаю принесет.
– Он теперь тут будет работать? – интересуюсь я, все еще вертя головой и изучая цветные барельефы под потолком.
– Ага, у нас теперь семейный бизнес, – отвечает Орива и смеется: это выражение на Муданге применяется только к отцу и сыновьям, ну или к нескольким братьям, владеющим одной фирмой. Что ж, язык меняется, когда меняются люди… Орива меж тем продолжает: – Он меня попросил называть его должность «администратор», а то, говорит, «секретарь» – это уж совсем несолидно, хоть по сути так и есть.
– Так ты у него начальница? – моргаю я, наконец отрывая взгляд от витражей.
– Ага, именно! – сияет Орива. – Я только с этим условием за него и вышла, что клиника будет моя, и на бумаге, и на слуху. Чтобы никто не думал, будто это он надо мной главный, понимаете? Он мог бы, конечно, работать в другом месте, чтобы не так стыдно было, но ему нравится быть секретарем, он красивый, контактный, с удовольствием общается с людьми. А в другом месте он за такую работу половину прибыли получать не будет. Так что… – Орива театрально приподнимает тонкую смоляную бровь.
Она так органично смотрится во всей этой деловой роскоши, такая эффектная, умная и целенаправленная, что на меня накатывает волна радостного облегчения – есть бизнес-леди в муданжских селеньях, и есть у подрастающего поколения стоящие образцы для подражания, и есть у этой планеты цивилизованное будущее.
– А вот и чай! – замечает Орива, когда Шатун вносит большой расписной поднос с сервизом из тонированного стекла в одном стиле с витражами. – Ну так давайте к делу, я набросала список того, что мне хотелось бы закупить, но у меня есть несколько вопросов…

От Оривы я, вопреки обычаю, направляюсь в ювелирный магазин, где у меня назначено рандеву с мужем. Мысль о совместном полете на Землю в комплекте с мамиными предостережениями уже давно не давала мне покоя, и в итоге я решила, что надо Азамата пометить, то бишь окольцевать. Мол, не трожь – мое. Конечно, он, как стал Императором, постоянно носит изрядное количество украшений, но все же ничего похожего на обручальное кольцо на нем нет. Так вот, будет.
При моем приближении Азамат перестает мимикрировать под стену дома и помогает мне выбраться из машины.
– Ты попросила ювелира не распространяться о том, что ты заказываешь для меня украшения, или это часть твоих планов по дешовинизации муданжского общества? – интересуется он.
– Заказывал Алтонгирел, и не только для тебя, – загадочно отвечаю я.
Азамат шевелит бровями, но не требует дальнейших пояснений, а просто проходит в магазин.
Там, конечно, очень красиво – муданжское ювелирное искусство, насколько я могу судить, не знает себе равных, во всяком случае, его лучшие направления. Многие муданжцы почему-то предпочитают носить платиновые булыжники, так что в большинстве магазинов они представлены в заметном ассортименте, но я выбрала мастера, который специализируется исключительно на прекрасном. Стенды вокруг пестреют всеми цветами радуги, аккуратно подсвеченный металл в полутьме зала прямо-таки пылает и переливается, бесконечные райские птицы и коралловые рыбы смотрят на нас отстраненно и горделиво, как будто знают, какие они сказочные и в то же время натуралистичные. Но мой заказ прячется где-то под прилавком.
Ювелир приветствует нас по всем правилам – с поклонами и речами, приходится соответствовать, чтобы не обидеть человека. К счастью, в присутствии мужа я могу спокойно помолчать, а то формулы вежливости все еще даются мне с большим трудом.
– Что может мой скромный дом предложить для подчеркивания красоты несравненной Хотон-хон? – наконец спрашивает ювелир. К счастью, он, видимо, не в первый раз обслуживает Азамата и соображает, что на этом месте надо замолчать, а не пускаться в перечисление всего каталога.
– У нас заказ номер восемьдесят один, – встреваю я.
Мастер не сдерживает удивленного выражения лица и переводит вопросительный взгляд на Азамата, но тот кивает, так что он послушно скрывается за прилавком и извлекает маленький серебряный сундучок – стандартная подарочная упаковка.
– И-изволите проверить заказ? – запинается он на шаблонной фразе.
– Изволим примерить, – ухмыляюсь я.
При нажатии на едва видимую кнопку замочек отскакивает, являя нашим взорам два простых золотых кольца без камней и выступов. Я вынимаю оба колечка, чтобы получше их рассмотреть. И все-таки мастер не удержался и приукрасил широкую внешнюю сторону – по ней тянутся разводы красного золота, похожие на языки пламени, этакий огненный круг. Но ничего, они неяркие, все равно понятно, что это не просто так побрякушка.
– Какие симпатичные, – улыбается Азамат. – Так для чего они тебе?
– У вас на Муданге, – объясняю я, – супруги носят одинаковые хомы, правда, только по торжественным случаям. У нас на Земле для той же цели принято носить одинаковые кольца, причем все время, – я делаю драматическую паузу, глядя на Азамата одним глазом через большее кольцо, – всю жизнь.
– И что, люди будут специально рассматривать наши руки и сравнивать? – морщит лоб муж.
– Я не буду при тебе, как пришитая, у тебя же там всякие деловые встречи, то-сё. И да, люди обращают внимание. Это как длина волос у женщин, понимаешь?
Азамат слегка откидывает голову в знак того, что осознал значение символа.
– Но как люди поймут, что это именно такое кольцо, если мы не будем вместе? У меня ведь много разных.
– Их носят только на безымянном пальце, и само кольцо характерное – просто круглое, золотое, без украшений. Конечно, тут кто-то проявил самодеятельность, – косой взгляд в сторону мастера, – но я думаю, сойдет, узор неяркий, понятно, что к чему.
– Потому что круг – символ вечности, да? – продолжает проникаться Азамат.
– Что-то в таком духе, это тебе виднее. Ну-с, давай палец.
Азамат немного неловко вертит рукой, пытаясь понять, какой стороной мне ее подставить.
– Может, я сам? А то как-то странно…
– Не-а. Не рыпайся. Вот и все. Теперь твоя очередь.
Я хлопаю ему в ладонь маленькое колечко и растопыриваю пальцы. Азамат шустро справляется с задачей и принимается рассматривать результат.
– Очень симпатично, – резюмирует он. – Говоришь, всю жизнь?
– Ага, – ухмыляюсь я.
– Это хорошо, – светло улыбается Азамат. – Очень хорошо.
Я понимаю, что подсознательно жду чьей-нибудь команды к дальнейшим действиям, но тут не Дворец бракосочетания, а ювелир понятия не имеет, как выглядит земная свадьба, так что приходится командовать самой себе, да и то мысленно. Азамат по моему манящему жесту послушно склоняется для поцелуя. И похоже, не для меня одной этот момент оказывается эмоционально заряженным. Его губы как будто бы повторяют: «Моя, моя!» и «Я твой, твой». Кажется, я ненароком вскрыла какой-то новый слой Азаматовых желаний и страхов, и теперь телесный барьер между нами стал еще тоньше. Если так и дальше пойдет, скоро будет достаточно взяться за руки, чтобы читать мысли, чем Ирлик не шутит.
– Прилетим на Землю, я тебе засос поставлю на видном месте, чтобы ни у кого точно сомнений не возникло, – обещаю я, когда мы разрываемся.
– Я даже не хочу знать, что это, – закатывает глаза Азамат. – Так… Сколько я должен?..
Он оборачивается к ювелиру, но тот оторопело мотает головой.
– Стопроцентная предоплата… Э-э, спасибо за покупку, Ахмад-хон, приходите еще, удачного вам отпуска!
– И вам хорошей торговли, – кивает Азамат. – Пойдем? Нас ждут в Доме Старейшин.
Мы выходим, а мастер бросается что-то строчить в наладоннике. Подозреваю, что муданжский ювелирный рынок скоро обогатится парными кольцами.

Наш духовник несколько месяцев пребывал в своего рода академическом отпуске – повышал квалификацию, так сказать. В основном читал, медитировал, учился управлять своим голосом и учил тому же Айшу, которой, впрочем, это давалось намного легче. И вот наконец настало время ему снова приступить к своим обязанностям, в частности, провести для Азамата ритуал перетягивания бормол.
– Может, что-то и есть в том, чтобы делать это на годовщину свадьбы, а не на день рождения, – усмехается муж, когда мы проходим в дальний зал Дома, где заседает скромный набор из троих: Ажги-хян, Унгуц и Асундул.
– Сегодня по-домашнему? – замечаю я.
– Обычно достаточно одного духовника, но тут все же речь об Императоре, – пожимает плечами Асундул. – Что ж, Ахмад-хон, я так понимаю, ты настроен сделать новый выбор?
Азамат кивает и усаживается, скрестив ноги, напротив Старейшин, где на очаровательном крошечном пуфике выставлены его три старых бормол – книга, сабля и старик с посохом.
Асундул достает наладонник, с полминуты возится в нем, отыскивая нужный текст и выставляя удобный для чтения масштаб. Потом глубоко вдыхает и затягивает:
– Азамат Байч-Харах, Император планеты Моу-Танг, отец всех людей, хозяин земли, озер и небес, Непобедимый Исполин… ай!
Перечисление внезапно прерывается, поскольку оба сидящих по бокам Старейшины отвешивают Асундулу по тычку под ребра.
– Ты умом подумал – все Азаматовы титулы читать? – вопрошает Унгуц, стуча себя пальцем по лбу. – Тут не бои, кому ты его представляешь? Я от старости помру раньше, чем ты закончишь!
– Так положено, – не очень уверенно настаивает Асундул. – Боги слушают…
Ажгдийдимидин фыркает и мотает головой.
– Ладно, – ворчливо соглашается Асундул и пролистывает пару десятков экранов. – Дальше. Азамат Байч-Харах, твой прежний выбор был: исторические хроники, военное дело и уважение к традиции. Что из этого ты хочешь поменять?
Азамат поглаживает губу и, как мне кажется, немного смущается.
– Догадываюсь, что вы осудите мой выбор, – наконец произносит он со вздохом, – но из старого набора я хочу оставить только летописи.
Асундул выпрямляется и откладывает наладонник.
– Стесняюсь напомнить, – заявляет он возмущенно, – но ты не просто так гражданин, ты Император! Надо было все-таки читать все титулы, это ж не просто так правило, человек должен осознавать, какая на нем ответственность! Твой выбор касается всех на этой планете! Нет, насчет войны я тебя полностью поддерживаю, этого нам не надо, но традиция, Азамат! Ты не можешь просто так взять и повернуться спиной к прошлому!
– Старейшина, – тихо откликается Азамат, – у меня была вся зима на то, чтобы обдумать свой выбор. Уверяю вас, он дается мне непросто. Безусловно, я всего лишь один человек и могу ошибаться. Но скажите мне, Старейшина, что в вашем понимании традиция?
– Как же? – оторопело разводит руками Старейшина. – Это все! Это все муданжское, что есть! Наша история, наши люди, одежда, искусство, взгляды… я не знаю, поведение!
– Поведение, да, несомненно, – подхватывает Азамат. – А также взгляды и вкусы. Вкусы, согласно которым человек с моим лицом в принципе не может быть Императором. Взгляды – косые и презрительные на безродных, больных и увечных, чью жизнь я изо всех сил стараюсь изменить к лучшему. Восхищенные взгляды на богов, которые – и пусть меня убедят в обратном – совершенно необязательно заинтересованы в благополучии человечества. Поведение родителей, калечащих своих детей, поведение жен, ненавидящих своих мужей… Старейшина Асундул, где я, а где традиция? Смею обратить ваше внимание на тот факт, что моим бормол остаются летописи и предания – я ни в коем случае не отворачиваюсь от нашей истории и самобытности. Но у меня два из трех бормол говорят о прошлом! Я слишком долго жил вспять, и теперь, когда в моих руках вся планета, я намерен развернуть ее лицом к будущему. Мы – не третьесортный мирок, плетущийся в хвосте у более развитых культур. Мы обладаем огромным, нерастраченным интеллектуальным и душевным богатством. Настало время вложить его в дело, но этого никак не добиться, если мы будем цепляться за старые представления, в которых нет ничего хорошего, просто никто не удосужился от них избавиться много лет назад.
Азамат даже раскраснелся от напряжения, и я хорошо понимаю, что ему приходится прилагать усилия не для того, чтобы все это сказать, а для того, чтобы удержать свои слова в рамках приличий. Я сама при мысли о муданжских традициях могу только визжать без слов, и мое уважение к Азамату за столь связную оценку не знает границ.
– Да, я вижу, ты подумал, – после долгого молчания произносит Асундул. – Я бы даже сказал, у тебя наболело. Но я все равно не могу одобрить, что ты под влиянием супруги собрался превратить Муданг в маленькую Землю.
– Вы меня не слышите, – качает головой Азамат. – Я как раз пытаюсь обойти все те подводные камни, на которых Земля неоднократно садилась на мель. Да, земляне многого добились и практически во всей Вселенной почитаются как образец благополучной нации. Но они просто люди, Старейшина. Представление, что все земное – эталон прекрасного, это как раз часть той традиции, которую вы так рьяно защищаете. Да, я глубоко уважаю отдельных людей, происходящих с Земли, – он слегка кивает в мою сторону, – но я не вижу ни единой причины для нас повторять ошибки их истории. У нас другие исходные данные, у нас есть преимущества! Я не собираюсь ждать, пока века кровопролитных войн, хаоса и разочарования заставят наших людей думать по-земному. Мы уже сейчас можем шагнуть дальше, к более рациональному и продуманному устройству, чем когда-либо было на Земле!
– Я так понимаю, ни у кого больше не вызывает нареканий, что Император отвергает традицию? – поджав губы, вопрошает Асундул.
Унгуц пожимает плечами, не скрывая улыбки.
– Я научил его так мыслить, чего ты от меня ждешь?
Ажгдийдимидин напрягается до испарины и цедит:
– Это выбор бормол, а не государственной политики. Традиция его не описывает. Будешь спорить?
Асундул сникает.
– Хорошо, пожалуйста! Делай как знаешь. Тебя избрали Императором, не меня. – Он вздыхает, и мне мерещится нотка обиды. Неужто он надеялся?.. Асундул сердитым жестом сметает с пуфика два отверженных бормол.
Азамат молча кивает.
Наш духовник, утерев лоб, что-то тихо бормочет, отчего из всех комодов, стоящих вдоль стен зала, вылезают ящики и, гремя деревянным содержимым, скучиваются вокруг Азамата. Пара штук даже пролезает между нами, а один особо нахальный тычется мне в пятки, мол, отойди, место занимаешь. Я его потихоньку пинаю, чтобы не наглел.
– У меня выбор пожиже был, – выпячиваю губу, оглядывая ассортимент.
– Ну вы ж земляне – просто люди, как нас твой муж просветил, – замечает Асундул. – Ты-то замуж выходила, думала, он тебя боготворить будет? А видишь, разглядел получше да в уме переменился.
Азамат, который начал уже разгребать статуэтки, отрывается и поднимает на Асундула широко раскрытые глаза.
– Это что сейчас было? – как-то сдавленно спрашивает он. – Мне в ухо что-то попало?
Унгуц кладет Асундулу руку на плечо.
– Ты дурачок, что ли, совсем у меня? Хулить Хотон-хон на Совете? Тебя в Старейшины за здравые суждения пригласили. Традицию он защищает, чужого счастья стерпеть не может. Молчи уж, не марай обряд.
Асундул, все это время игравший в гляделки с Азаматом, опускает глаза. Азамат возвращается к раскопкам.
Я расталкиваю ящики и придвигаюсь поближе, поглаживая мужа по руке.
– Помочь тебе поискать?
– А ты знаешь, что я ищу? – улыбается он.
– Догадываюсь, – прищуриваюсь я.
Мы принимаемся рыться вместе, перебирая самые причудливые творения безымянных муданжских мастеров. То и дело, залюбовавшись на тончайшую резьбу колонн садовой беседки или неотличимую от настоящей оплывшую свечу, я снова и снова соглашаюсь с Азаматом – муданжцы имеют иные исходные данные и в чем-то уже лучше нас. Это ведь все от души и задаром, от любви к чужим людям, которую здесь только так и можно выразить, анонимными подарками, без надежды когда-либо сказать выбравшему этот бормол, дескать, это я сделал, я заглянул в твою душу, я разделил твою веру и создал для тебя символ, якорь твоей жизни. Ну или поплавок, деревянные все-таки…
– О! – не удерживаюсь я, наткнувшись на подходящий предмет. – Гляди, то?
Азамат берет у меня маленькую модель винтажного микроскопа. Такие до сих пор используются при полевых работах, когда нет возможности привезти и подключить громоздкую электронную технику, а этот легкий, складной, с лампочкой на солнечных батареях, лучший друг натуралиста и садовода. В некотором смысле эмблема доступности науки.
– Кто-то обо мне позаботился, – усмехается Азамат. – Да, это именно то, что нужно. Остался последний, – Азамат делает многозначительную паузу, – и самый важный. Поможешь?
– Ты всегда можешь на меня положиться, дорогой, – киваю я, возвращаясь к ящикам.
Я не знаю, сколько времени мы проводим за этим не слишком захватывающим занятием, но ноги у меня затекают несколько раз в разных позах, а спина начинает сетовать на горькую женскую долю, когда мы с Азаматом сталкиваемся лбами и приходим к выводу, что перерыли все.
– У меня есть пара кандидатур, – уныло тяну я, – но они все как-то не о том…
– Аналогично, – вздыхает муж. – И это никуда не годится.
Он встает, оглядывается по сторонам и пробирается в дальний угол, где неприметно притулился ящик с чурбачками-заготовками. Выбрав одну, Азамат возвращается на свое место и извлекает складной ножик.
– Да ты обалдел! – ахает Асундул. – Байч-Харах, это неслыханная гордыня, самому себе вырезать бормол! Такого даже никто из Императоров не делал!
– Делал, – хором поправляют его Азамат с Унгуцем. Азамат кивает Старейшине, уступая слово. – Аэда сделал себе все три бормол. И до него Овэат Покоритель Неба был вынужден сам себе вырезать бормол, поскольку жизнь его была посвящена полетам в космос, и никто другой не понимал величия и значимости этой миссии так, как он. Если Азамат связывает свою жизнь с вещами, которых никто еще не осознал, это его право и обязанность – добавить их в общую копилку.
– Если позволите добавить, – снова заговаривает Азамат, щедро расточая щепки, – мне кажется весьма показательным и несколько стыдным, что ни один мастер не создал бормол с этим смыслом. Но я тут долго провожусь, можете пока прерваться на обед.
Асундул открывает было рот возразить, но мысль об обеде явно пересиливает. Пробормотав «как хотите», он встает и царственно удаляется вкушать дары земли.
– Лиза-хян, пойдешь с нами? – предлагает Унгуц, поднимаясь и разминая отсиженные ноги.
– Не, я тут буду творчество вдохновлять. Такой бормол нельзя вырезать в одиночестве, – улыбаюсь я, прислоняясь к спине Азамата. Я люблю смотреть, когда он работает руками, каждое движение именно такое, как должно быть, ничего лишнего и всего в достатке.
Азамат на секунду прерывается, чтобы заглянуть через плечо и поцеловать меня в макушку.

Когда Старейшины возвращаются с обеда, Азамат водружает на пуфик третий, центральный бормол – два кольца, соединенные вместе, как лежащая на боку восьмерка.
– Ну и что это значит? – хмурится Асундул.
– В нашем языке нет слова, чтобы это выразить, – вздыхает муж и прихватывает меня за плечи.
Остальные двое Старейшин улыбаются. Унгуц – хитро, а Ажгдийдимидин – мечтательно.

В день отлета во всей столице царит невероятный бедлам, половина Муданга съехалась нас проводить, причем изрядную часть этой половины составляют разномастные чиновники, Старейшины и истцы, которым вот прям приперло что-то стрясти с Императора. И ничего, что они полгода ждали, а он через полмесяца вернется, ждалка лопнула именно сегодня.
– Я не буду ничего подписывать! – рычит Азамат, сотрясая стены дворца, но толпа людей с бумажками и планшетами даже не думает расходиться.
– Ахмад-хон, ну что вам стоит закорючку поставить? А у меня весь контракт от этого зависит!
– Я не подписываю не читая, – в сотый раз повторяет Азамат, бережно отодвигая назойливого купца. – Мало ли что вы мне там хотите подсунуть, воспользовавшись спешкой.
На месте купца тут же образуется трое новых, размахивающих толстыми папками.
– Ахмад-хон, а как же отчеты по отлову браконьеров? Нам надо сдать!
– Это вообще не ко мне, а к Кудряшу! – не сдержавшись, повышает голос Азамат.
– Не принимает, говорит, форма не та…
– Значит, сделайте по новой форме, при чем тут я?! И дайте уже пройти наконец, меня ждет звездолет!
Я стараюсь не отставать от мужа, иначе мои шансы пробиться сквозь толпу упадут до нуля. И это мы к черному ходу пробиваемся, а что в офисной части творится, страшно подумать. Азамат оценивающе оглядывает толпу, прикидывая, насколько реально без жертв просто вытолкнуть часть народу на улицу, когда на нас снисходит спасение в лице Алтонгирела.
– Всем молчать! – рявкает он у меня из-за спины, и в коридоре резко становится тихо. – Дать дорогу!
Посетители мгновенно выстраиваются вдоль стен, вжавшись друг в друга.
– Вот так-то лучше, – удовлетворенно замечает духовник уже своим нормальным голосом.
Азамат хитро улыбается.
– Знакомьтесь, это мой заместитель Алтонгирел. Во время моего отсутствия он будет заниматься вашими вопросами.
Алтонгирел самодовольно подбоченивается.
– Давайте двигайтесь, – подгоняет он нас. – Я с вами пройдусь, а то на улице толпа еще больше.
– Как они попали внутрь? – недоумеваю я. – Эту дверь только я могу открыть!
– Заколдовали охрану, – пожимает плечом Алтонгирел, угрожающе зыркая на нарушителей. Потом немного громче добавляет: – Я выясню кто!
Вокруг нас нервно втягиваются животы.
Под Алтошиным конвоем нам все-таки удается пробраться в космопорт, хоть даже и последними. Тирбиш гоняется за Алэком по всему космодрому. Кир, весь в предвкушении предстоящей поездки, нарезает круги между лапками звездолета. Ажгдийдимидин пытается скрыть нервозность, уткнувшись в книжку. Провожающий его Сурлуг со скорбным лицом жует губу и время от времени пытается сказать что-нибудь на прощанье, но красноречие – не его сильная сторона. Ирнчин висит на телефоне, раздавая последние указания, а Янка строит рожи ему в спину, мол, хватит уже, отпуск. Один Унгуц выглядит довольным собой и миром, сидит себе на сложенном верхнем диле и щурится на солнышко.
– Так, ну, все в сборе, – немного взволнованно замечает Азамат, косясь на меня.
Я пожимаю плечами, дескать, знаю не больше твоего.
Азамат еще раз напоследок с надеждой окидывает взглядом толпу, которой Алтонгирел повелел оставаться на приличном расстоянии от нас, но никого необычного там нет.
– Ну не знаю, срок уже прошел. Забыл, наверное…
– А ты ему звонил?
– Да, но он трубку не берет.
– Вы кого-то еще ждете? – уточняет Ирнчин, наконец отлепив от лица телефон. На щеке у него прямоугольный отпечаток.
– Да вроде как была договоренность, но не знаю… – начинает Азамат, как вдруг у нас за спиной раздается знакомый голос.
– Стоило на пять минут припоздниться, и ты уже во мне сомневаешься? – насмешливо укоряет Ирлик.
– Ты на звонки не отвечаешь, – оправдываюсь я, оборачиваясь.
Мы оказываемся лицом к лицу с ним и еще двумя… персонами.
– Я был занят, – поясняет он, слегка качнув головой в сторону стоящей рядом с ним женщины, а потом задорно подмигивает Азамату.
Женщина та не по-муданжски высокая и очень худая, на ней длинный и просторный сине-зеленый диль с несметным количеством драгоценных нашивок, поверх которых расстелены связки не менее драгоценных бус, и все это переливается и сверкает на весеннем солнце, как зеркальная поверхность Дола, мне даже кажется, что я вижу свое отражение. На голове у нее сложносочиненная прическа, похожая не то на парик с буклями, не то на пену от водопада, и все это снежно-белое искрящееся богатство каскадом спускается на плечи, как-то незаметно растворяясь в жемчугах и диамантах. Лицо и руки ее покрыты серебристыми узорами, похожими на Ирликовы.
Обнаружив, что весь мой словарный запас куда-то делся, я прибегаю к языку жестов, а именно кланяюсь – не очень низко, поскольку не нахожу в себе сил оторвать взгляд от этого мерцающего зрелища. Как ни удивительно, Укун-Тингир (а кто бы еще это был?) так же слегка кланяется в ответ, при этом она опускает глаза, и я замечаю, что вместо ресниц у нее плавники. Вот так выловишь золотую рыбку, а она тебе человеческим голосом…
– Ирлик много про тебя расскажет, – сообщает она журчащим голосом. Зубы у нее треугольные и загнутые внутрь.
– Рассказывал, – поправляет Ирлик.
Она поводит плечом, мол, что ты придираешься?
– Я тоже… наслышана, – отвечаю я, стараясь чего-нибудь не ляпнуть.
Укун-Тингир молча смотрит на меня загадочным взглядом и как будто ждет продолжения.
– Как вам вышивка? – интересуюсь я, наконец вспомнив безобидную общую тему.
– Красиво, – отмечает она, потом задумывается, хлопнув перепончатыми ресницами. – Мне нравится такой Ирлик. Не вредный.
Ирлик закатывает глаза, потом показывает мне растопыренную пятерню – аналог одобрительного большого пальца.
– Водопад будет? – встревает откуда-то взявшийся Кир. Господи, зачем я ему про это рассказала?!
Ирлик поигрывает бровями, а водяная богиня обращает серебристые очи к Киру.
– Сделала, – заверяет она.
– Ничего ты еще не сделала, – возмущается Ирлик. – Только обещала.
Она задумывается на полсекунды, потом негромко бормочет:
– Сдела-ла… Сдела-ю… Очень сложно. Я уста… ла.
– Правильно, ты двести лет ни рожна не дела-ла! – передразнивает ее Ирлик, впрочем, как мне кажется, она вообще не замечает, что он что-то сказал.
– Извините, – внезапно привлекает к себе внимание второй спутник Ирлика.
Он тоже больше человеческого размера, при этом довольно субтильный и немного сутулится, как будто хочет сложиться пополам продоль. Самое шокирующее в нем – это густо-красный цвет кожи. Нет, я видела по-настоящему краснокожих муданжцев, но они просто бледная немочь по сравнению с этим пигментом. Волосы цвета слоновой кости заплетены во множество косичек и торчат во все стороны вокруг его головы, как парашютики одуванчика. Бледные бесцветные глаза на ярком лице смотрят на удивление ласково и почему-то напоминают мне о Филине.
– Здоровья вам! – кланяется опомнившийся Азамат.
– Это вам здоровья, – улыбается Умукх. Во всяком случае, я надеюсь, что это он – в белом диле, за поясом флейта, на рукавах бубенчики, все как полагается. – Очень приятно вас наконец-то увидеть. А вы мне расскажете, как летает это сооружение? – Он тычет длинным красным пальцем в звездолет. Палец у него вообще не имеет ногтя, только какой-то раздвоенный ворсистый крючочек.
– Обязательно, Умукх-хон, – горячо заверяет его Азамат. – Вы ведь, как я понимаю, летите с нами?
– Да-да, если позволите. Ирлик сказал, будто бы на Земле хотят обменяться… э, сведениями? Мне чрезвычайно любопытно.
– Ну, они хотят прежде всего как можно больше узнать про вас, но взамен ответят на любые ваши вопросы, – решительно обещаю я. Пусть только попробуют отвертеться.
– Преотлично, – улыбается Умукх. – Вы знаете, меня давно терзает вот эта загвоздка, отчего у людей только четыре конечности?
– Братец, ты свои вопросы до Земли попридержи, – одергивает его Ирлик. – Тут никто не нанимался тебя развлекать. Ладно, грузитесь уже, у меня работа стоит, да и жена вот-вот лужицей растечется от скуки. Умукха ответами особо не балуйте, а то он не спит, может круглые сутки из вас кровь пить. Да не взаправду, не шарахайтесь! Ну давайте, счастливого пути, я позвоню потом. – Он многозначительно косится на отрешенную Укун-Тингир. – Потом. 
Рядом что-то вспыхивает – это Кир щелкает всю троицу на мобильник.
– Ну пойдемте, – неловко предлагает Азамат.
Тирбиш с Алэком стремительно взбегает по трапу и исчезает в пузе звездолета, следом за ним Ирнчин заволакивает упирающуюся Янку, бешено шепча ей на ухо уговоры. Кир кивает Умукху, мол, пошли, и уводит его за собой, на трап. Наши духовники стоят как приросшие, и вместе с ними Сурлуг, в защитном жесте положивший обе руки на плечи Ажги-хяна. Унгуц сидит на своем прежнем месте, восхищенно рассматривая богов.
Ирлик легко касается руки Укун-Тингир.
– Ты иди, я сейчас, – предлагает он.
Она невнятно кивает, поводит плечами и обращается облаком водяных капель, которое тут же относит ветром.
Ирлик внезапно по-братски обнимает Азамата.
– Удачно съездить, – повторяет он. – Я буду скучать. Лиза, – тут и до меня доходит очередь, – спасибо еще раз за портрет. Реально помогло! Она теперь думает, что я милый и добрый.
– Зрит в корень, – усмехаюсь я. – Ты давай звони, а то у меня есть ощущение, что мы с твоим братом не соскучимся.
– На опыты, – мотает головой Ирлик. – Но я позвоню, да. Эй, духовники! Хорош дрожать, работать пора! Умукха бояться нечего, он послушный, только надоедливый. Ну все, до встречи, я побежал!
И он исчезает, провернув обратное сальто.
Оторопевший Алтонгирел подталкивает не менее оторопевшего Ажгдийдимидина к трапу, тот едва успевает на прощанье пожать руку своей пары. Унгуц встает, потягивается и топает следом. Мы с Азаматом тоже присоединяемся и уже почти поднимаемся на борт, когда вся группа внезапно останавливается и уставляется на меня. Я уже начинаю подумывать, не проверить ли, вдруг у меня выросли рога или жабры, но тут они все переглядываются и хором постановляют:
– Не похожа!!!
Я хохочу так, что чуть не сваливаюсь с трапа.

Глава 20

– По-простому не выйдет, – постановляет Азамат, в третий раз сажая обратно звездолет. – Видимо, Старейшина слишком переживает, даже несмотря на твое успокоительное.
Я тяжело вздыхаю. Мы уже битый час пытаемся взлететь из ахмадхотского космопорта, провожающие нервничают, на Земле ждут, а мы как отрываемся – так сразу крен, все что может выдает ошибки, а что не может просто не работает.
– Ну что, под общий наркоз? – кривлюсь я, покачивая на коленке унылого Алэка, которого уболтало фальстартами.
Азамат поджимает губы.
– Нам долго лететь. Ему плохо не станет, если все время под наркозом держать?
– Ну, это не полезно, конечно, – киваю я.
В дверь капитанского мостика робко стучатся – точнее, сенсорный звонок передает приглушенный сигнал в соответствии с силой стука. Азамат открывает с пульта и оборачивается, как и я, чтобы встретиться взглядом с бледным расстроенным Ажгдийдимидином.
– Похоже… ничего не выйдет, – каркает он. – Мне лучше сойти.
– Вам бы лучше успокоиться, – закатываю глаза я.
– Послушайте, – перебивает меня Азамат, – Ирлик-хон ведь сказал, что Умукх-хон может как-то, ну, скажем так, нейтрализовать ваше влияние. Как вы смотрите на то, чтобы его попросить?
Ажгдийдимидин устало трет лицо руками и выглядит довольно растерянным.
– Я уже не знаю, что я знаю, – бормочет он, потом поднимает кислый взгляд на Азамата. – Попросишь?
Азамат подхватывается с места.
– Конечно, пойдемте.
Я тоже вскакиваю поглазеть. Могли бы, вообще, догадаться, что Ажги-хян сам к богу не пойдет, у него просто не хватит сил произнести все формулы вежливости, необходимые для такой просьбы.
Умукх обнаруживается в кают-компании, где его немного неуклюже пытается развлекать беседой Кир.
– Ну чего, полетим когда-нибудь? – спрашивает ребенок, как только мы показываемся на горизонте.
– Вот как раз об этом и пришли поговорить, – сообщает Азамат, слегка кланяясь Умукху, и поясняет, старательно используя специальное «Вы» для обращения к богам, как будто боится, что Умукх забудет, с кем идет разговор: – Не будете ли Вы так любезны, Умукх-хон, нам немного пособить? Ирлик-хон полагает, что Вам не составило бы труда справиться с такой проблемой… – Он замолкает, заметив абсолютно сбитое с толку выражение лица Умукха.
– Лю-безны… по-со-бить… – шепотом повторяет тот, усердно нахмурившись.
Азамат набирает воздуха, чтобы переформулировать попроще, но тем временем Умукх, видимо, распутывает кудель в голове и радостно отзывается:
– А, помочь надо, да? Ирлик сказал, что я могу помочь? Ну, говорите, чем, чем? – Он только что не подпрыгивает от возбуждения.
– Да вот, понимаете, сила Старейшины очень плохо влияет на звездолет, – как можно проще и немного медленнее отвечает Азамат. – Может быть, Вы могли бы как-то…
– Мм… – хмурится Умукх. – Да, Ирлик что-то такое говорил… Это надо понять, как работает звездолет, да? Это ведь очень сложно, наверное…
Азамат делает такое лицо, как будто откусил половинку лимона.
– Ну, вообще, да, довольно сложно.
Старейшина рядом с ним сникает.
– А, подождите! – внезапно оживляется Умукх. – Можно по-другому. Я знаю как! – Он соскакивает с дивана и пружинистой походкой подходит к Ажгдийдимидину, который еще больше бледнеет и напрягается так, что даже выключенные экраны-иллюминаторы показывают сообщения об ошибках.
Умукх деловито оглядывает его с ног до головы, словно прикидывая соотношение роста и веса, потом берется за одну из косичек у себя на голове и к некоторому нашему испугу выдергивает ее с корнем. Правда, ни мяса, ни крови на конце косички нет, только небольшое округлое утолщение. В руках Умукха косичка вдруг оживает, сглаживается и превращается в змейку – маленькую, толстенькую, перламутрово-белую с улыбающейся мордочкой. Наш Старейшина, кажется, покачивается. Даже Азамат решает на всякий случай придержать его за локоть.
– А что именно вы собираетесь делать? – интересуюсь я.
Умукх на секунду задумывается.
– Ой, это очень трудно объяснить. Но все будет хорошо. Э-э, Ажгдийдимидин, давай руку.
– К-которую? – смятенно сипит духовник, не спеша ничего подавать.
Умукх хмурится и прикусывает губу.
– Л-левую!
Духовник неохотно поднимает левую руку.
Умукх кивает с видом человека, угадавшего сложное слово в кроссворде. Он цепко хватает духовника за руку и запускает свою змейку ему в рукав. Судя по бугоркам под тканью, она там сворачивается браслетом.
– Вот! – победоносно резюмирует Умукх. – Можем лететь.
Ажгдийдимидин осторожно, как будто приближаясь к клетке с тигром, оттягивает рукав, чтобы полюбоваться на перламутровый браслет. Теперь это совсем не похоже на живую змею, так, побрякушка.
– А… это… можно будет снять? – шепчет он.
Умукх ненадолго задумывается, так что нас слегка прошибает холодный пот.
– Да, – наконец сообщает он. – Когда прилетим, наверное. Она к тебе привыкнет и будет слушаться. Ахмад-хон, а скоро мы полетим? Мне очень интересно, я никогда в космосе не был…
– Сейчас еще раз попробуем, – кивает Азамат, слегка подталкивая духовника ко мне и Киру, чтобы поддержали. – Надеюсь, теперь все получится.
Он уходит на мостик, и действительно через пару минут мы отрываемся от земли, совершенно без толчков и качки, и постепенно начинаем забираться в облака.
Ажгдийдимидин жестами показывает, что хотел бы свалить отсюда на все четыре стороны, и Кир уводит его в каюту отдыхать после нервного потрясения.
Умукх стоит довольный, вложив руки в противоположные рукава, улыбается миру, демонстрируя монолитные пластины вместо зубов.
– Можете посмотреть в окно, как мы поднимаемся, – замечаю я, поудобнее перехватывая Алэка, пока он не дотянулся до тех самых косичек.
– О, отличная идея! – радуется Умукх и кидается к иллюминатору.
Некоторое время с его стороны доносятся только самодостаточные охи и ахи, потом он вдруг снова вспоминает обо мне и спрашивает:
– А как называются эти штуки?
Я кошусь на забортный пейзаж – мы только что выползли в верхнюю атмосферу.
– Облака?
– Ах да, точно! – живо кивает он и немного смущается. – Пожалуйста, не говорите Ирлику, что я спрашивал, он мне это уже столько раз говорил, что теперь только злится.
– Не скажу, – обещаю я. – Но вообще он это зря, вы много слов знаете. Еще внизу, в космопорту такие сложные слова говорили, помните?
Он смущается еще больше.
– Это я нарочно к случаю выучил. Кстати! Вы обещали мне рассказать, почему у людей только четыре конечности!

Начать разговор с Умукхом об анатомии и эволюции было большой ошибкой. К тому моменту когда Азамат выводит нас за пределы гравитационного поля муданжского Солнца, я охрипла и сломала мозги, стараясь сляпать хоть сколько-то правдоподобные объяснения с учетом полной некомпетентности и ограниченного словаря собеседника. Кажется, я начинаю понимать, что имел в виду Ирлик, когда говорил, что Умукх будет из нас кровь пить. Вон как хищно своими мушиными пальцами перебирает.
К счастью, на выручку приходит Старейшина Унгуц, который умудрился задремать во время неразберихи со взлетом и теперь бодр, свеж и готов на подвиги. Я со спокойной совестью бросаю его развлекать бога, а сама иду помогать Тирбишу с обедом и заодно составлять расписание дежурств по Умукху – оставлять его одного мне как-то не очень нравится.
Однако остаток дня проходит без происшествий. Никакого колдовства никто не творит, приборы работают как положено, а Унгуц – святой человек – умудряется сам уболтать Умукха до такой степени, что тот отпрашивается в каюту отдохнуть.
Ближе к ночи – ну, это если по Мудангу ориентироваться – из-за баррикад выбирается Ажгдийдимидин. Он приходит в кухню, где мы всем комплектом, кроме бога, режемся в настольную игру, и являет нам глубоко потрясенное выражение лица.
– Ужинать будете? – спрашивает его Кир, поняв, что Старейшина подвис и нуждается в перезагрузке.
– Не отказался бы, – отвечает Ажги-хян, что само по себе странно: можно ведь было просто кивнуть. Но он еще и продолжает: – А можешь мне еще гармарры сделать, пожалуйста?
Лицо его при этом становится еще более ошеломленным, хотя по голосу слышно, что он совершенно не напрягается. Видимо, в этом-то и шок…
– Та-ак, – протягивает Унгуц. – Это что же Умукх-хон с тобой сотворил?
– По всей видимости, он меня запечатал, – вздыхает духовник, садясь за стол.
Мы с Азаматом переглядываемся.
– Только на время перелета, как я понимаю? – осторожно предполагает Азамат.
– Надеюсь, – нервно откликается духовник, таращась в стол.
– Ладно, не переживайте, в крайнем случае, Ирлик распечатает, – успокаиваю я. – А пока наслаждайтесь речью.
Духовник понуро кивает и принимается есть поставленный перед ним суп, запивая гармаррой.

Наутро, как обычно не обнаружив мужа в постели, я выползаю в общественное пространство и вскоре нахожу Азамата в компании Умукха и Янки, которую ее мужчина вчера до бога не допустил из суеверного ужаса.
– Ага, – сонно, но ехидно говорю я, – Ирнчин с утра пораньше за рулем, а ты – общаться?
– Ну еще бы, Лизка, ты что! – фыркает Янка. – Это ты с богами по выходным бухаешь, а я вообще не в курсе, как будто на другой планете живу! Мне же интересно. А Ирнчина я еще нескоро прощу и десять раз подумаю, хочу ли я действительно за него замуж выходить. Ты знаешь, что он мне вчера устроил?
Азамат с Умукхом озабоченно переглядываются.
– Эмоциональный шантаж? – предполагаю я из личного опыта.
– Щаз! Он просто в дверях встал, и все! Типа не пущу – и как хочешь! И сегодня, уходя, каюту запер. Хорошо хоть телефон не отобрал, я Азамату позвонила, чтобы выпустил. Ну ты представляешь, какой козлина!
Я окончательно просыпаюсь, освеженная новостями.
– Он тебя собрался там весь полет голодом морить? – недоверчиво уточняю я. Как-то до сих пор я не замечала за муданжцами таких накренений мозгов.
– Нет, завтрак он мне принес, и ужин вчера тоже, – выпятив губу, поясняет Янка. – Но это его совершенно не извиняет.
– Вы же понимаете, он глава национальной безопасности, – вкрадчиво и, видимо, не в первый раз напоминает Азамат. – Это определенным образом сказывается на личности…
Янка извлекает заткнутую сзади за пояс джинсов силиконовую лопаточку для жарки и, угрожающе потрясая ею, заявляет:
– На его личности вот это скажется, как только он посмеет ко мне хоть на полметра приблизиться!
– Вы прямо как Укун-Тингир, – прищурившись от улыбки, замечает Умукх.
– Да, кстати! – оживляется Янка. – Мне очень импонирует мысль запереть кое-кого в подземной пещере на двести лет! Нет, правда, Лизка, как ты с ними живешь?!
Азамат тяжело вздыхает.
– Меня никто запирать не пытался и, надеюсь, не попытается, – многозначительно произношу я, косясь на мужа. – А вообще, дорогой, поговорил бы ты с Ирнчином на эту тему как-нибудь… по-мужски.
Азамат кроит кислую мину.
– Да, я уже пришел к тому же выводу, но совершенно не уверен, что из этого выйдет что-то путное. У Ирнчина не так уж много причин прислушиваться к моим советам на личном фронте.
– У него есть одна очень веская причина! – продолжает возмущаться Янка. – Потому что пока он мне под страхом смерти не поклянется, что такое не повторится, во ему, а не свадьба, и вообще может про меня забыть!
На «во» она предъявляет самый выразительный жест, на который способна, и Азамата это слегка коробит – как же, женщина… Умукх, однако, рассматривает Янкины пальцы с интересом.
– А что значит этот жест? – любопытствует он.
– Что я ему вставлю и проверну! – рычит Янка.
– Что? Куда? – не понимает Умукх.
Азамат морщится и просительно смотрит на меня.
– Пойдем завтракать?
– Пошли, – соглашаюсь я, давясь смехом. – Ян, ты только, когда объяснишь свои намерения, объясни также сферу употребления, а то если бог так выразится, кого-нибудь и кондратий хватить может.
Янка отвечает на языке хозяев леса, не иначе.
На пути к кухне Азамат выглядит несчастно, как будто съел что-то тухлое.
– У тебя последнее время очень богатая мимика, – замечаю я. – От меня набрался?
Он задумчиво трет лицо руками.
– До твоей мне еще далеко. А так, вообще, мне всегда говорили, что у меня выразительное лицо. Ну, до…
– А-а, то есть у тебя наконец-то проснулись мимические мышцы! – резюмирую я. – Ну слава кому-нибудь там и моему крему!
– Крем твой волшебный, да, – улыбается Азамат. – И руки золотые. Но если хочешь с кем-нибудь разделить заслуги, то как раз с Умукх-хоном. Он ведь бог целительства, ему и благодарность.
– Кстати, может, его попросить помочь? Ты, конечно, и так уже хорошенький, но надо бы довести дело до конца. Ты вообще пробовал когда-нибудь для него моцоги проводить, или как там это делается?
Азамат задумчиво склоняет голову набок, раскладывая завтрак по пиалам.
– Моцоги – нет. Гуйхалахи возносил, конечно, правда, они лучше всего работают в моменты отчаяния, а мне, видимо, только казалось, что я до него дошел. В целом я считал, что если уж боги решили меня изуродовать, просить их вернуть все как было бессмысленно – зачем-то же они это сделали. Алтонгирел тоже все время твердил, что у всего есть свое значение и что мы не можем предугадать высший замысел. Но это имеет смысл, только если боги действительно планируют жизни людей. А я, страшно сказать, последнее время далеко не так в этом уверен… Так что, может, и правда имеет смысл попросить Умукх-хона…
– О чем? – раздается за спиной заинтересованный голос.
Мы подпрыгиваем с разворотом и упираемся взглядами в Умукха собственной персоной. Я вполне уверена, что он следом за нами не шел, да и Азамат заметил бы, у него слух о-го-го.
Азамат неуверенно косится на меня – ему, видимо, неловко просить за себя.
– Да вот, мы тут подумали, – поясняю я, – раз уж вы бог целительства, может, вы бы подлатали Азамату физиономию? Ну, естественно, мы бы обряд провели, как полагается, дары там, все дела…
Умукх неожиданно спадает с лица и принимается махать на меня руками.
– Не надо, пожалуйста, не надо, не просите! – выпаливает он практически в панике. – И ни в коем случае не проводите этот ужасный обряд!
– Э-мм… – Я кошусь на Азамата в надежде, что он что-нибудь объяснит, но он глядит на меня в такой же растерянности. – Ладно, не переживайте так, мы не будем… Да не будем, не будем, обещаю!
Умукх перестает паниковать и расслабляется до полного раскисания – как-то весь оседает, едва на ногах держится, и сутулость его уже граничит с горбатостью.
– Спасибо, – жалобно выдавливает он. И тут же быстро добавляет: – И друзей всех попросите, чтобы они тоже ни-ни! Пожалуйста!
– Хорошо-хорошо, – заверяет Азамат, высоко подняв брови. – А можно узнать почему?
Умукх на секунду подвисает, потом кивает.
– Да, конечно, люди всегда хотят знать причину… – Он задумывается. – Это сложно. Но я попробую объяснить.
– Давайте сядем за стол и побеседуем под завтрак, – предлагает Азамат, балансируя тремя пиалами. Тон, в котором он разговаривает с Умукхом, все больше напоминает тон, в котором он разговаривает с матушкой, – вроде и уважительно, и настойчиво, и даже немножко покровительственно. Умукх реагирует как родной – тут же послушно садится за стол и раскладывает свои пальцы-крючочки по краю столешницы. Он успевает съесть и выскрести содержимое своей пиалы, прежде чем вспоминает, что собирался что-то рассказать.
– Ах да, про целительство… – вздыхает он, хлопая густыми белыми ресницами, как пушок на теле ночной бабочки. – Тут такое дело… Понимаете, если обряд проведен правильно, я не могу отказать. То есть это не в моей власти. Я обязательно должен выполнить просьбу и ничего не могу с этим поделать.
– А вам это очень трудно? Или неприятно? – пытается понять Азамат.
– Нет, легко! – мотает головой Умукх. – Но это просителю жизни стоит.
Азамат моргает.
– Что, всегда?
– Угу, – уныло кивает бог. – А иногда не только просителю, а и еще кому-нибудь из его близких… Случалось, что и целыми семьями… ой! – Он зажмуривается и остервенело мотает головой, стараясь отогнать неприятные воспоминания.
– Ну а вы не можете их предупредить? – ошеломленно спрашиваю я, внутренне содрогаясь от мысли, что сама только что чуть не стала «просителем».
– Конечно, я всегда предупреждаю! – заверяет Умукх. – Но люди думают, что так будет лучше, думают, что здоровье другого человека важнее их жизни, понимаете? Что это, как это называется… оправданная жертва. Но только лучше не бывает! Просителю-то что, умер – и никаких проблем. А вот спасенные… Они потом всю жизнь маются, со всеми ссорятся, винят себя и других, а другие их обвиняют… Я не могу на это смотреть! – Он совсем закорючивается и утыкается подбородком в стол.
– И так было во все времена? – тоже ошарашенно спрашивает Азамат.
Умукх кивает.
– Но раньше было лучше, – добавляет он. – Потому что я не понимал. Мне было все равно. Попросили – сделал. Меня только интересовало, чтобы обряд провели по всем правилам. А потом Ирлик дал мне разум. И теперь я каждый раз страдаю. – Его голос от напряжения срывается на писк. – Я не хочу убивать людей. И ничем хорошим это никогда не кончается. Но они все равно просят!
– А вы не можете вместо жизни что-то другое брать? – осторожно интересуюсь я. – Ну или хотя бы животных, а не людей…
– Я ничего не могу, – вздыхает Умукх и вытягивает из-за пояса свою легендарную флейту. – У меня есть только вот это. Если я на ней сыграю, она выдует жизнь из просителя, но излечит кого заказано. Я пытался что-нибудь с ней сделать, чтобы она работала по-другому, но ничего не выходит. А больше я ничего не умею. Я пытался помогать людям без флейты, но я только хуже делаю.
Он уныло постукивает флейтой по столу. При ближайшем рассмотрении я понимаю, что она сделана из кости, скорее всего птичьей, при этом довольно большая и украшена резными узорами.
– А откуда она у вас? – интересуется Азамат.
Умукх пожимает плечами.
– Укун-Тингир говорит, что я ее сам сделал. Но я этого не помню, Ирлик тоже. Она уверяет, что сама видела, но она может легко все перепутать.
Он окидывает злополучный предмет печальным взглядом и снова убирает его за пояс. Потом немного приободряется и даже улыбается, прежде чем снова заговорить.
– Ирлик сказал, что земляне хотят изучить, как мы, боги, делаем всякое. Вот я и подумал, может быть, если я пойму, как все это работает и как устроены люди, может, тогда я смогу лечить без флейты?
– Резонно, – соглашаюсь я. – Но на это уйдет много времени.
– Я бы с радостью отдал пару веков, чтобы только больше никогда не играть на ней, – серьезно говорит Умукх.
Мы с Азаматом понимающе киваем. Азамат немного колеблется, но все же решается высказать свои соображения:
– Умукх-хон… Не поймите меня неправильно, я очень уважаю землян и вполне уверен, что исследователи, которые будут с Вами работать, – честные и добросовестные люди, но все же… Возможно, не стоит рассказывать им о флейте и об этой проблеме. По крайней мере, первое время.
– Ты думаешь, они захотят, чтобы я на ней сыграл? – напрягается Умукх.
– Не знаю насчет этого, но, боюсь, как бы Вас не втянули в чужие игры. Понимаете, наука наукой, но за любой наукой стоит представитель власти, который может соблазниться использовать Вас в своих целях. В этом смысле, конечно, любое исследование с Вашим участием – это соблазн, но флейта меня особенно беспокоит. Возможно, было бы лучше им ее даже не показывать. Во всяком случае, пока не убедитесь, что никто не захочет превратить ее в оружие.
Умукх широко раскрывает глаза.
– Но я ведь только хочу помочь! Я не хочу, чтобы меня использовали во вред другим! Может, тогда лучше мне к ним и вовсе не ходить?
– Умукх-хон, – мягко говорит Азамат, пристально глядя ему в лицо. – Вы очень добры к людям, и я совсем не хотел бы менять Ваше отношение. Я уверен, что в конечном итоге от исследований, в которых Вы собираетесь принять участие, выйдет польза и Вам, и нам, и землянам. Я просто прошу Вас быть осмотрительнее. Я постараюсь держать все под контролем и присматривать за людьми, которые будут Вами заниматься, на случай если вдруг их цели – не просто стремление к знанию. Но я не могу быть там с Вами каждый день и указывать, на какие вопросы отвечать, а на какие нет. Поэтому прошу Вас, для всеобщего блага, будьте осторожны. Вы же знаете, людям не все и не всегда можно говорить.
Умукх, до сих пор слушавший немного растерянно, оживляется и понимающе кивает.
– Да, это я знаю. Ирлик тоже все время говорит, что надо сначала понять, что человек сделает, если ему скажешь, а потом уже решать, говорить или нет. О-ой, как сложно. Но надо умнеть, правда же? Иначе так совсем онасекомиться можно, – улыбается он.
– Онасекомиться? – приподнимает бровь Азамат, из чего я делаю вывод, что это не просто редкое выражение.
– Ирлик так говорит, – пожимает плечами Умукх. – Он говорит, если я не буду думать, то совсем онасекомлюсь. Я не знаю, что это, но, наверное, что-то неприятное.
– Похоже, что так, – соглашается Азамат.
– Слушай! – внезапно оживляется Умукх. – У тебя ведь тут есть на корабле специальный человек, который безопасностью занимается?
– Да, Ирнчин, – кивает Азамат.
– Вот, я ему тогда флейту отдам на хранение. Как ты думаешь, он проследит, чтобы на ней никто не играл?
Азамат на пару секунд задумывается, потом отвечает:
– Полагаю, да. Пожалуй, из всех, кого я знаю, он наиболее надежный в этом отношении человек.
– Отлично! – радуется Умукх. – Тогда я прямо сейчас пойду с ним поговорю, пока не забыл!
И, не позволяя слову разойтись с делом, он быстренько сворачивается, сжимается, уменьшается и с тонким жужжанием улетает из кухни.
Азамат провожает его задумчивым взглядом.
– М-да, – резюмирует он. – Придется Унгуцу отзывать тираж биографий богов и править. Не в комара он превращается, как во всех легендах написано, а в ктыря.

Вскорости к нам присоединяются Кир и Ажги-хян, ведущие осторожный разговор об успехах Айши. После эпизода со спасением Сурлуга эти двое гарцуют друг вокруг друга, как в средневековом танце, даже Кир со всей его топорностью и ненавистью к духовникам как-то ухитряется быть тактичным и вежливым. Если это все ради Айши, то, может, Азамат и прав и там действительно не просто дружба.
Ажгдийдимидин в приподнятом настроении и непривычно болтлив – рассказывает такие подробности тренировки духовников, от которых Алтонгирел уже давно бы зашикал и повставлял всем кляпы и беруши.
– С предсказаниями у нее пока что так себе, – излагает духовник. – Активные умения ей лучше даются. Как она повелевает, ты и сам видел, но и гуйхалахи у нее очень могущественные. А вот будущее… Мне кажется, дело больше в том, что она стесняется в чужую жизнь заглядывать. Возможно, ты бы мог на нее повлиять в этом отношении, а то мы с Алтонгирелом в ее представлении слишком значительные люди, чтобы она могла брать с нас пример.
– Хотите сказать, вы не против, если она от меня наглости поднаберется? – ухмыляется Кир.
– Ну, вроде того, – неловко улыбается Ажги-хян.
– Хм. – Кир многообещающе шевелит бровями.
Ажгдийдимидин негромко смеется и вздыхает. Он гораздо симпатичнее, когда улыбается.
– Жаль, Сурлуг не с нами, – комментирует возникший в проеме Унгуц.
Ажгдийдимидин улыбается шире.
– Я ему звонил сегодня с утра, – сообщает он с легкой гордостью – он крайне редко именно звонит, по понятным причинам писать сообщения ему гораздо проще. – Проговорили три часа, как будто не вчера расстались.
Его лицо становится задумчивым и отстраненным, так что мы тактично перестаем на него таращиться и отвлекаемся на какой-то свой разговор. У Азамата пиликает телефон – первые такты одной из модных нынче на Муданге танцевальных мелодий. Он берет трубку, но мотив не обрывается – его продолжает напевать Старейшина, слегка пританцовывая на месте. Кир бросает на меня заговорщицкий взгляд и тайком запускает видеозапись на телефоне.
Умукх возвращается в гостиную очень довольный и с Янкой на локте. Она внимательнейшим образом рассматривает его пальцы, одежду, волосы и даже обнюхивает под мышками. Я немного внутренне морщусь, все-таки и в моем расслабленном понимании с богами следует держать некоторую дистанцию, но Умукха, кажется, все полностью устраивает, так что я не выражаю свои сомнения вслух. Однако при виде этих двоих я начинаю задумываться, что, возможно, у Ирнчина были и другие причины не подпускать Янку к богу – элементарная ревность, например.
– А, Ажгдийдимидин! – радуется Умукх. – Ну как, все нормально?
Духовник слегка кланяется.
– Премного благодарен. Вы сняли с моего сердца огромный груз, и теперь я чувствую себя снова молодым.
– Да ты и есть молодой, – удивляется Умукх. – Но ты сегодня намного лучше выглядишь. Вот бы тебе все время такую штуку носить!
Ажгдийдимидин опускает взгляд.
– Соблазн велик. Но на мне лежит ответственность за всю планету. Я не могу просто так взять и выйти из игры.
Умукх делает печальную рожицу.
– Я спрошу у Ирлика, как тебе самому ее снимать и надевать, – обещает он и добавляет: – Если не забуду, конечно.
– Мы напомним! – радостно сообщает Унгуц. – А вот бы вы еще для Айши такую штучку сделали. Ей-то можно и не снимать, даже лучше было бы.
– Еще чего! – внезапно возмущается Кир. – Нет, на время я могу понять, но чтобы она тоже могла снимать!
– Но, Кир, – вздыхает Ажгдийдимидин, – быть духовником совсем не просто, тем более для девочки. Ты только подумай, ее же не будут воспринимать всерьез. Это очень тяжелая судьба. И если есть возможность ее избежать, то…
– То пусть кто-нибудь другой избегает. – Кир упрямо складывает руки на груди. – Она уже все решила. Она будет первой в мире духовницей, она так хочет. И я уверен, что она справится.
Ажгдийдимидин просительно смотрит на Азамата, мол, урезонь ребенка. Но Азамат качает головой.
– Старейшина, боюсь, я присоединяюсь к Айшиному решению. Да, ей будет трудно, но подумайте вот о чем: она не единственная и не последняя на Муданге девочка с духовными способностями. Раз уж так вышло, что она попала в учение, этим надо пользоваться, чтобы продвигать идею женщины-духовника и сократить количество вынужденных знающих в пользу хорошо обученных духовников. Простите, что говорю, как политик, но вы же понимаете, что следующий раз такой прецедент может произойти еще через сотни лет, а вы не понаслышке знаете, как тяжело женщине отказаться от использования своей силы.
Духовник вскидывает на него шокированный взгляд и быстро оглядывается по сторонам, проверяя, не услышал ли кто лишний намек на его сестру.
– А… кто такая Айша? – вкрадчиво интересуется Умукх в повисшей тишине.
Кир принимается объяснять, пока Азамат с Ажгдийдимидином ведут немой спор взглядами, бровями и наклоном головы. Азамат побеждает, заставив духовника смиренно вздохнуть.
– Прошу меня простить, – откланивается муж. – Мне нужно обсудить одно дело с министром безопасности.
Министр безопасности – это у нас Ирнчин. Я бросаю косой взгляд на Янку, которая немного отлипла от бога и пытается вникнуть в суть разговора про Айшу.
– Лиз, что эти шовинисты опять выдумали? – спрашивает она меня на родном. – И почему этот мужик должен не понаслышке что-то знать про женские чувства?
– У него сестра подхалтуривает колдовством, – поясняю я. – Только это страшный секрет, не вздумай никому говорить, испортишь всю жизнь бедной женщине и всей ее семье.
Янка в томном жесте прикрывает глаза ладонью.
– Этот Муданг! Куда ни плюнь, все жизнь кому-нибудь испортишь!
– Да, социальное положение у нас – хрупкая вещь. Чихнул – и нету.
– У нас? – усмехается Янка. – Ладно, госпожа муданжка, ты вот что скажи, твой муж пошел с моим козлом разговаривать, да? А мы не можем как-нибудь…
Ее прерывает жужжание моего телефона – сообщение от Азамата: «Зная твою любознательность, оставил дверь приоткрытой».
– Можем, – ухмыляюсь я.
Когда мы подкрадываемся к Ирнчиновой двери, там уже вовсю идет разговор.
– А у тебя что, душа под кустом не прячется, когда они в гости заходят? – несколько повышенным тоном вопрошает Ирнчин.
– Было дело поначалу, – соглашается Азамат. – Но я привык со временем. Они действительно не имеют в виду вреда.
– Это игра с огнем! – кипятится Ирнчин. – Имеют, не имеют… Что богу дела до жизни одного человека? Как тебе до муравья! Сегодня он тебе оказывает любезности, а завтра доедает твою семью! Азамат, я не могу себе позволить ее потерять. Она все для меня, понимаешь, она свет в жизни!
Янка корчит рожу и приосанивается, а у меня случается дежавю.
– Я очень хорошо тебя понимаю, – размеренно отвечает Азамат. – Но ты должен осознать две вещи. Во-первых, если ты будешь ограничивать ее свободу, то потеряешь ее обязательно, очень быстро и бесповоротно. С земной женщиной просто нельзя так обращаться, это я тебе как эксперт говорю. А во-вторых, мой опыт общения с богами показывает, что они относятся к людям совсем не так наплевательски, как мы привыкли думать. Даже грознейшие из них, вроде Учок-хона, воспринимают людей скорее как домашних питомцев, чем как букашек. Ирлик-хон – во всех отношениях самый могущественный из богов – глубоко заинтересован в людях как в источнике знаний. Что же касается Умукх-хона, мы сегодня утром с ним беседовали, как раз насчет флейты, и у меня сложилось впечатление, что он искренне дорожит каждой человеческой жизнью, как будто мы ему все родные дети. Я понимаю, что тебе страшно. Мне тоже поначалу было страшно. Но ты не столичная барышня, ты наемник. Ты должен и сквозь страх видеть риски. И риск потерять ее, потому что ты ведешь себя как беспомощный дурак, гораздо выше, чем риск попасть под ноги рассеянному богу.
– Ну, Азама-ат, – практически стонет Ирнчин. – Она на него так  смотрит…
Янка рядом со мной закатывает глаза так, что они чуть там не остаются.
Азамат фыркает.
– Так ты определись, друг, ты боишься за ее жизнь или верность?
– Я за все боюсь, – вздыхает Ирнчин. – Я что ни сделаю, все оказывается не так и неправильно. Я каждую свободную минуту только сижу и думаю, как мне с ней себя при следующей встрече вести, чтобы она меня тут же не бросила.
Янка беззвучно ахает.
– Ты вообще знаешь, почему она хочет по земному обряду жениться? – продолжает распаляться Ирнчин.
– Потому что у них браки не навсегда, – откликается Азамат.
– Вот именно! – снова повышает голос Ирнчин. – Она просто собирается меня бросить, когда я ей окончательно надоем.
Янка стучит кулаком себе по лбу и всячески гримасничает в том смысле, что нельзя быть таким мнительным.
– А тебе не приходит в голову, что она тоже боится? – осторожно интересуется Азамат.
– Ей-то чего бояться? – не понимает Ирнчин. – Что я не обеспечу ей безбедную жизнь? Или, наоборот, накоплю на десятерых детей?
– Н-нет, – усмехается Азамат. – Я вполне уверен, что ни того, ни другого. Зато она, например, может бояться, что ты не дашь ей работать. Что ты будешь контролировать ее жизнь, ее круг общения. И ты только что дал ей весьма серьезный повод для опасений.
– Ну хорошо, допустим, ты прав и боги действительно не так опасны, и пусть у меня губы дрожат при мысли, что она вот сейчас с ним разговаривает и может что-то ляпнуть такое, что он ее сразу сотрет в порошок, ничего, свой страх я перетерплю, я и правда привычный. Но что, если она ввяжется во что-то действительно опасное? Я и тогда должен позволять ей делать, как она хочет? И если она интересуется другим мужчиной, я должен сидеть сложа руки и надеяться, что это пройдет?
– А ты не пытался с ней самой об этом разговаривать? – осведомляется Азамат.
– О чем «об этом»?
– Скажем, я полагаю, ей было бы интересно узнать, что ты столько времени думаешь о ней, что тебе так трудно дается это ухаживание, что ты не понимаешь, как ей угодить… Да и насчет опасности, я уверен, если бы ты связно объяснил, чего именно ты опасаешься, не пришлось бы двери запирать. Уж с ее-то профессией оценка рисков – ежедневное дело.
– Азамат, – несколько обескураженно произносит Ирнчин, – но я же не могу ей сказать, что я ничего не понимаю и боюсь. Какой я буду после этого мужик? Я ей совсем разонравлюсь.
Янка складывает бровки домиком и прикусывает кулак, но все же не удерживается от умиленно-мяукающего звука, и в каюте повисает напряженная тишина. Однако провал Янку совершенно не выбивает из колеи – вместо того чтобы драпать, она врывается в каюту и угрожающе-размашистой походкой приближается к Ирнчину, на которого несколько жалко смотреть.
– Ты идиот! – громогласно заявляет она, после чего крепко обнимает его посередке и так же решительно добавляет: – Но я тебя очень люблю, так что тебе придется резко поумнеть!
Ирнчин беспомощно переводит взгляд с Янки на Азамата, на меня и обратно на Янку, не зная, куда девать руки, в итоге решает, что логично попробовать ее тоже обнять.
Она выворачивает голову, чтобы глянуть на меня, не отпуская его.
– Лиз, вот че мне делать с этим подарком судьбы?
– Холить и лелеять, – с трудом сдерживая смех, предлагаю я.
– Ты говоришь, как моя совесть, – вздыхает Янка. – А хочется-то воспитывать и укрощать.
– Мужчин нельзя воспитывать, у них от этого язва и мигрень бывает. Их можно только дрессировать, награждая за хорошее поведение. А ты дрессировкой пренебрегаешь и вон до чего мужика довела, что он тебя в комнате запирает.
– Я довела?!
– А кто же?
– При дрессировке, – внезапно встревает Азамат в наш базар, – важно быть последовательным и четко формулировать, какое именно поведение поощряется, при этом ставить выполнимые задачи. Это и в обратную сторону тоже работает. Ну, Лиз, как думаешь, безопасно их оставлять наедине?
– Да думаю, не передерутся.
– Ну тогда пошли Тирбиша подменим. – Он кладет мне руки на плечи и подталкивает к выходу.
– Азамат! – окликает Ирнчин. – Ты это что, подстроил все, что ли?
Азамат слегка оборачивается.
– Ну, я полагал, что проблема у вас в непонимании. Я повидал домашних тиранов, и ты – не один из них, так что не пытайся им стать, и все будет хорошо.
На этом он подмигивает и закрывает за нами дверь.

Азамат долго и тщательно морально готовился к своему первому полномасштабному контакту с метрополией и все же оказался совершенно не готов к суровой действительности. Девочка-пограничник, подняв глаза, чтобы сверить картинку на удостоверении с лицом предъявителя, слегка задохнулась и не смогла справиться с ошеломленным восхищением во взгляде, хотя погранцов вроде бы на такой случай тренируют. Дальше – хуже. Азамат, понятное дело, возвышается над толпой землян, как утес над морем, и привлекает гораздо больше внимания, чем ему бы хотелось. За то время, что мы прошли все бюрократические инстанции и выпали на относительно свежий воздух, моему мужу успели состроить глазки четыре официантки, семь охранниц, два сотрудника страховой компании, таксистка и около десятка разнополых пассажиров.
Когда мы наконец втиснулись в поданную к выходу авиетку, Азамат сполз на сиденье так, чтобы сбоку не видно было, и, похоже, рад был бы закопаться под коврик.
– Что это было?! – выдыхает он, когда мы разгоняемся на узенькой взлетной – а я и забыла уже, что на Земле такого рода транспорту разбег нужен.
– Это была миниатюра «адекватная реакция», – хмыкаю я, перемигиваясь с Янкой, которая своего благоверного на всякий случай вела под локоток, чтобы не украли.
– Хочешь сказать, я у всех  земных женщин буду вызывать такую реакцию? – ужасается Азамат.
– Ну, некоторые умеют сдерживаться, – пожимаю плечами я.
Азамат глубоко вздыхает и, пробормотав что-то о противоестественных культурных шаблонах, выпрямляется, чтобы уже наконец взглянуть в окно.
Кир, Умукх и Унгуц таращатся туда с самого начала.
– Па, смотри, дома прям все как наш дворец! – восклицает Кир.
Я тоже обращаю внимание на родной, хотя и подзабытый, зубчатый контур горизонта, лес сияющих небоскребов.
– Сколько же тут людей… – качает головой Унгуц.
– Где? – не понимает Умукх, которому, похоже, не очевидно, что это за конструкции такие.
– В домах, – поясняет Кир. – Это же все жилые дома, да, ма?
– Не все, офисные тут тоже есть. Жилые обычно зеленее. – Я показываю на островок многоэтажек, плотно покрытых зеленой порослью. Из-за нехватки места в самых густонаселенных районах на Земле обычно не делают парков, а вместо этого деревья сажают на общественных балконах каждые четыре-пять этажей.
Тем временем наша авиетка складывает крылья и впархивает в прозрачную трубу, где продолжает движение на магнитных опорах. Пилот переводит управление в автоматический режим и расслабляется.
Азамат окидывает взглядом простирающиеся спереди и справа от нас «американские горки» – хитросплетение таких же труб, по которым шныряют авиетки.
– У вас тут что, просто так летать нельзя? – интересуется он у пилота.
– За городом кое-где можно и в жилых зонах. А тут большой узел, без шансов.
– А на машине как? – спрашивает Ирнчин, тщетно пытаясь различить что-нибудь внизу под нами. – По дорогам?
– Тоже по трубам, – качает головой пилот. – Только ближе к земле, дома огибать приходится. Ну и на колесах так не разгонишься, как на магнитах.
– И давно у вас так? – оборачивается ко мне Азамат, будто надеется, что я сейчас развею все это как мираж.
– Всю мою жизнь уж точно, – пожимаю плечами. – Это у вас два унгуца в небе никогда не встретятся, а тут без труб страшно представить, сколько было бы аварий.
Азамат качает головой.
– Я помню, как ты, когда первый раз Дол увидела, сказала, мол, как здорово, тут совсем нет людей. Теперь понимаю, что тебе это было весьма непривычно.

Первая наша остановка – дом моей маман. Собственно, мое семейство тут и пропишется на время пребывания, а остальные наши спутники размещаются в гостинице за углом. Умукх еще в космопорту перед паспортным контролем принял более человекообразную форму, так что теперь он похож на пережарившегося на солнышке подростка-альбиноса, впрочем, рядом с Азаматом его все равно никто не замечает.
Маман встречает нас у калитки своего дизайнерского сада и сразу кидается обнимать – не уворачивается никто, даже бог. Впрочем, от нее и дьявол бы не увернулся, чего там какой-то ктырь со змеями на голове…
– Приехали мои хорошие! – приговаривает маман, заключая в пылких объятьях напряженного Ирнчина. – Так, а это у нас кто?
– Мама, это Кир, наш с Азаматом старшенький, – представляю я, лихорадочно вспоминая, есть ли среди присутствующих кто-то непосвященный в Великую Тайну.
– Ой, внучо-о-ок!!! – разражается мама, стискивая Кира так, что он проминается посередке. Азамат еле слышно вздыхает с облегчением – можно подумать, он ожидал какой-то другой реакции.
– А Олежек-то как вырос! – продолжает мама, отпустив наконец Кира. – Ну что, давайте в дом, устали, наверное, с дороги-то, холодненького попейте…
– Да какое устали, мам, мы только проснулись и с комфортом доехали. Нам с Азаматом через два часа надо быть в головном офисе ЗС, а остальным Янка взялась обеспечивать культурную программу. Сейчас багаж разложим, переоденемся и разбежимся.
– А я что буду делать? – возмущается маман.
– С ребенком сидеть! – ехидно предлагаю я.
– Вот я так и знала, что ты его на меня повесишь! – притворно жалуется мама, перехватывая у меня мелкого. Он ее, конечно, не помнит, но новым людям всегда радуется. – Ладно же, идите развлекайтесь, мы с Олежеком и без вас не соскучимся, правда, мое золотко?
Алэк весело поддакивает.
Затащив чемоданы и переодевшись в парадное, мы с Азаматом выходим на террасу глотнуть того самого холодненького, а то уж очень бабье лето в этом году удалось. Одновременно с нами на террасу из сада поднимается молодой человек сильно муданжской наружности, неся в руках коробку с саженцами. Нас он заметить не успевает, но чуть не роняет саженцы, уперевшись взглядом в Унгуца, который был занят изучением маминой коллекции облепих.
– Унгуц?! – выпаливает молодой человек.
– Сычик?! – не менее ошеломленно отзывается Унгуц. Его и без того морщинистое лицо совсем складывается в сборочку, а глаза приобретают неестественный блеск. – Мальчик мой, да ты совсем взрослый… Как же ты тут оказался?
– Тот же вопрос к тебе, – недоуменно говорит Сычик, ставя саженцы от греха подальше на широкий подоконник. – Я-то у Ирмы-хон работаю в фирме, а вот что ты у нее в доме делаешь? Меня искал, что ли?
– Нет, я думал, ты наемничаешь где-то, – мотает головой Унгуц. – А я тут в свите Императора на переговоры прилетел. – И кивает в сторону Азамата.
Тут парень наконец-то замечает нас. А мы при полном параде. Азамат все порывался для общения с ЗС одеться по-земному, чтобы за варвара не считали, но мысль о нем в деловом костюме с галстуком сразу заставляла меня хохотать до икоты, так что решено было нарядиться в муданжском стиле, как подобает случаю – золотое шитье с камнями, тонна бус, цепочки в волосах, и все в таком духе. Сычик умудрился нас не заметить только потому, что мы стояли в тени, а если бы солнышко попало, мы бы горели, как елочки.
– А-ахмад-хон? – запинается парень, таращась на нас круглыми глазами. – А… почему здесь?
– Потому что Ирма – моя мать, – объясняю я, сама несколько в растерянности. – А вы родственники, что ли?
– Сыч – внук Старейшины, двоюродный брат Ирих, – поясняет мне Азамат, потом кивает Сычу. – Да, ты знатно вырос, я тебя совсем маленьким последний раз видел. Ты меня и не помнишь, поди.
Сыч вытягивает вперед голову, поскольку глаза уже больше вытаращить не может.
– Дядя Байч-Харах?!
Тут к нам присоединяется моя маман с кувшином ледяного чая.
– А, Сычик, ты мне подготовил саженцев на завтра? – спрашивает она на ломаном муданжском.
Сыч молча кивает и указывает на коробку.
– Ирма-хон, вы мне не говорили, что ваша дочь замужем за Императором Муданга, которого я еще и знаю с детства, – укоризненно замечает он.
Маман ставит кувшин и отмахивается.
– Да ну вас, муданжцев, поди разбери, кому чего говорить – не говорить. И потом, тебе-то он никто, ты ж не гражданин Муданга.
– Как не гражданин? – удивляется Унгуц. А я только соображаю, когда это мама успела так выучить муданжский, если даже всеобщий всю жизнь освоить не могла.
– Ирма-хон мне выхлопотала земное гражданство, – поясняет Сыч.
– А как ты вообще сюда попал? – интересуется Унгуц.
– Как-как, гастарбайтером. Тут программу открыли, на четыре месяца можно приезжать на подработки, а то земляне все переквалифицированные, ручную работу делать некому. Вот я и приехал, занимался ремонтом домов. Ирме-хон вот эту террасу построил. Потом по мелочи в саду помогал. Ну и она решила меня оставить.
– Ну, мам, ты даешь, ни словом же не обмолвилась, – укоряю я.
– А чего я, отчитываться тебе должна? Ты себе завела муданжца, а я чем хуже? Сашка в другом городе, ты вообще в другой галактике, я, что ли, сама должна полы мыть во всем доме? Свои дети пользы не приносят, так хоть чужие.
– Это не чужие, – усмехается Азамат. – Это тоже, считай, свои. Ну ладно, давай, Лиз, по стаканчику, и пошли, не хотелось бы опоздать. Старейшина, вы тоже с нами, так что не расслабляйтесь, с Сычом еще поболтаете.
– Да уж, было бы интересно, – соглашается Унгуц, поправляя парадный диль.

Мы с Азаматом, Ирнчином и обоими Старейшинами выгружаемся из казенной авиетки у парадного входа в здание Земного Союза. Азамату в дополнение к парадным одеяниям пришлось напялить Императорский венец – меховую шапку в драгоценных камнях и с высоченным шпилем, который, конечно, не вписывается в дверной проем авиетки. Туда один Азамат-то не вписывается, чего уж там. Однако ему все же удается не ударить в грязь лицом, и очень хорошо, потому что нас встречает толпа журналистов с камерами.
– А как же закон о нефотографировании? – тихо интересуюсь я.
Азамат пожимает плечами:
– На Земле он не действует.
Нас выходят встречать какие-то незнакомые персонажи из ЗС. Не то чтобы я знала в лицо всех тамошних чиновников, но эти даже по новостям не примелькались. Азамат с ними учтиво здоровается за руку, тщательно скрывая дискомфорт – для него этот обычай по-прежнему дикость. Я чувствую себя ряженой – в муданжских декорациях с моей-то славянской физиономией, но стараюсь не показывать неловкости, улыбаюсь и позирую. Хоть маме будет картинка на стенку повесить.
В уютной просторной переговорной Азамат быстренько снимает венец и отдает Ирнчину на хранение. Старейшины рассаживаются по обе стороны от нас: Унгуц – с любопытством подавшись вперед, а Ажгдийдимидин, наоборот, – отрешенно прикрыв глаза и покручивая перламутровый браслет на запястье. Всем нам выдается по гарнитуре с синхронным переводом, который нужен одному только Ажги-хяну, но дипломатия есть дипломатия.
Мы восседаем в торце длинного овального стола, и места за ним постепенно начинают заполняться разнообразными должностными лицами. Я узнаю одну африканку – верховного комиссара по правам человека, затем араба – советника по предупреждению геноцида, эти двое несколько лет назад то и дело маячили во всевозможных СМИ из-за продолжительного конфликта на Эспаге. Еще одно знакомое лицо – кто-то там по поддержанию биоразнообразия, рядом с ним несколько незнакомых, потом индиец по экономической помощи слаборазвитым нациям (он-то тут что забыл?), вот эта, кажется, шведка по гендерному вопросу, потом снова неизвестные товарищи, потом… Боже мой, что тут делает ректор моего мединститута?!
Долго страдать от непонимания мне не пришлось: нам раздают буклетики с краткой информацией обо всех присутствующих должностных лицах, с фотографиями и занимаемыми постами, причем всеобщий продублирован осторожным муданжским переводом. Хм, оказывается, мой ректор продвинулся по службе и теперь занимается медицинской помощью все тем же… слаборазвитым.
– Такой список присутствующих, что я себя чувствую попрошайкой, – усмехается Азамат. – Ладно, надеюсь, они скоро поймут, что в большинстве сфер мы и сами с усами.
Наконец, когда все расселись, открываются двери лифта, и из них выезжает генеральный секретарь Земного Союза, маршал Ваткин собственной персоной. Его инвалидное кресло, исполненное в стиле стим-панк, оборудовано по последнему слову техники и помимо собственно двигательного оснащения имеет микрофон прямо сразу с динамиком, вентилятор, подогрев, телескопические опоры для подъема на высоту стоящего человека и еще какую-то установку, похожую на пушку для фейерверков. Возможно, с тех пор как мы с Сашкой это обсуждали, еще чего-нибудь прикрутили и понаставили, просто я не в курсе.
Азамат смотрит на маршала, с трудом скрывая изумление. Он-то его видел только на видеоконференции, а лицо Ваткину как раз очень хорошо подлатали.
– Неужели здесь, на Земле, не смогли его вылечить? – шепотом спрашивает он у меня.
– Ему протезы ставить не на что, там надо все тело пересаживать, а он не хочет, дескать, пусть его вид всем напоминает, что такое война, – поясняю я.
Устроившись за столом, маршал обводит взглядом нашу делегацию, кивает Азамату, прищуривается на меня и дает знак начинать.
С первыми словами приветственной речи заместителя мы получаем сюрприз, Унгуц даже не удерживается от громкого аханья – синхронистом оказывается не кто иной, как мой препод муданжского из колледжа, он же ученик Унгуца, Валентин. К счастью, кажется, никто не решает, что мы несерьезно относимся к мероприятию, так что все проходит чин по чину. Все наши высказывания для официальной части под камеру написаны заранее, выучены и отрепетированы, а моя ария вообще коротенькая и сводится к наблюдению «сколько всего не сделано, сколько всего еще предстоит не сделать». Азамат, как всегда, красноречив и говорит на настолько чистом и изящном всеобщем, что многие земляне позавидуют. Наши отвечают довольно общими фразами, и ближе к концу я начинаю всерьез опасаться заснуть в прямом эфире.
Однако официальная часть все же завершается, после чего мы все приглашаемся на неформально-банкетную часть в другом зале, куда уже не пускают репортеров, а значит, можно расслабиться и поговорить как живые люди.
– Байч-Харах! – громогласно окликает Азамата маршал, как только двери между залами закрываются. – Наконец-то в реале! Я думал, помру раньше, чем ты вылезешь из экрана! Ну рассказывай, как жизнь. И как тебе удалось уломать свой дом престарелых сделать женщину министром.
Азамат быстро оглядывается, но Унгуца рядом нет – побежал здороваться с Валентином, а Ажги-хян не понимает на всеобщем.
– Как говорится, по знакомству, – отвечает он маршалу с улыбкой. – Элизабет не просто министр, она еще и моя жена.
Маршал снова на меня прищуривается и наконец, видимо, узнает.
– Батюшки-светы, да это ж Лизка Гринберг! Я тут сижу голову ломаю, откуда я ее могу знать. Вот это да! А брательник-то ни словом не обмолвился.
– Ну так правильно, – замечаю я, – работать надо, а не сплетни распускать.
Азамат с маршалом продолжают светскую беседу, пока все восполняют потери калорий, а я внезапно выхватываю из гула за спиной разговор на моем родном языке.
– Я так понял, они не привели его сюда.
– А точно не один из них? Он на человека-то вообще похож?
– Понятия не имею, его ж никто не видел.
– Ну тогда вряд ли, да и потом, была бы охрана какая-нибудь, а лучше аквариум…
– Да вы на их Императора посмотрите, я вообще не понимаю, кто придумал этих дикарей до высших должностных лиц допускать, он же тут в лучшем случае подбирает кандидатов для человеческих жертвоприношений в своих религиозных ритуалах.
Раз уж я это слышу, то Азамат и подавно, даже сквозь разговор.
– Извините, секундочку, – говорит он маршалу и разворачивается, громко и отчетливо оповещая бормотунов: – К вашему сведению, как таковой религии на Муданге нет, а любые жертвоприношения носят метафорический характер, однако если уважаемые господа интересуются…
Один из попавших в центр внимания сплетников тихо матерится, другой резко делает вид, что понимает только на всеобщем.
– Кстати, – продолжает Азамат, легко переходя на опорный язык мероприятия, – я что-то не припомню вас в книжечке. С кем имею честь?
– А, это мои коллеги, – втискивается в кадр тот самый знакомый мне товарищ по биоразнообразию. – Вот господин Сержо, координатор проекта по изучению муданжской фауны внеземного происхождения.
– Здравствуйте, – подает руку господин Сержо. Судя по голосу, это тот, который хотел аквариум.
– Очень приятно, – иронично улыбается Азамат, пожимая руку. – Разрешите уточнить, если мне не изменяет память, когда мы договаривались об изучении определенных представителей муданжской фауны, речь шла о том, что нам будет предоставлена возможность заниматься этим самостоятельно, насколько позволит ситуация…
– Совершенно верно, но мы также договаривались, что вы привезете образец. Вот как раз моя команда им и будет заниматься, – поясняет господин Сержо.
– Да, кстати, – включается в разговор маршал, – где этот твой негуманоид?
Азамат кидает взгляд на часы и припоминает:
– Полагаю, осматривает экспозицию музея изящных искусств.
Повисает несколько напряженная тишина.
– Вы что, его просто так к людям пускаете? – ахает Сержо. – Это же биологическая опасность!
– Да вы знаете, он меня не спрашивает, пускаю я его или нет, – усмехается Азамат. – Он на это исследование добровольно согласился, и ему вряд ли понравится сидеть в аквариуме . Вообще, если вы намеревались каким-либо образом контролировать его поведение и перемещение, то, боюсь, придется в самом скором времени менять программу проекта, потому что максимум, что вы сможете сделать, – это попросить.
– То есть он прямо совсем разумный? – уточняет другой сотрудник проекта. – В смысле, не шимпанзе, не дельфин, а, можно сказать, на человеческом уровне развития сознания?
– Я не специалист, мне трудно судить, я только хочу сказать, что с его мнением необходимо считаться.
– А у него есть мнение? – интересуется подошедшая дама, судя по беджику – из образовательной ветки. – Я так понимаю, у человекообразных обезьян, обученных человеческому языку, как раз не наблюдается способности выражать свое мнение и задавать вопросы. Ваш образец – задает?
– Даже слишком много, – фыркаю я.
– Давайте вы его просто сюда приведете, и мы на него посмотрим! – решительно предлагает маршал. – Всем же интересно, а от музея тут один квартал!
Предложение вызывает некоторый ропот, поскольку большинство побаивается оказаться в одном помещении с инопланетной разумной тварью, но маршал резонно напоминает, что тут охраны побольше, чем в музее, и пусть уж лучше тварь пугает собравшихся здесь подготовленных и защищенных людей, чем ничего не подозревающих посетителей выставок. Так что Умукху в рекордные сроки делают специальный пропуск, и маршал с Азаматом посылают кого-то его привести.
По такому поводу в банкетный зал набивается тьма тайно и явно вооруженной охраны, и все это выглядит крайне непривлекательно. Умукх – странное существо, кто его знает, что он отмочит, безобидное, но непонятное. Ирнчин, мыслящий в том же направлении, впервые за время мероприятия подает голос и на основании своих полномочий как министра национальной безопасности требует, чтобы охрана переходила к решительным действиям только и исключительно по команде маршала. У меня немного отлегает от сердца, но я по-прежнему неприязненно кошусь на защитничков.
И – сегодня день встреч. Это лицо я вряд ли когда-нибудь забуду.
– О, – говорю я неестественно живо, – Азамат, иди-ка сюда, я тебя познакомлю.
Хватаю слегка сбитого с толку мужа и подтаскиваю к одному из охранников, который тоже не понимает, что происходит, и косится на старших по званию.
– Вот, смотри, дорогой, – распаляюсь я, – этому человеку ты обязан тем, что я осталась на твоем корабле, а не улетела на Землю вместе с детками!
Лицо Азамата светлеет от понимания.
– А, так это ваша была прекрасная идея бросить девушку в приставном коридоре между двумя кораблями и запереть дверь? Ваше счастье, что на моем корабле установлены камеры наблюдения по всей внешней поверхности и что мой сотрудник проверил чистоту коридора, а то, знаете, преступная халатность…
Охранник, до которого, видимо, наконец-то дошло, о чем речь, раздувает ноздри и вытягивается.
– Я… все по инструкции!
Азамат прожигает его взглядом, затем с независимым видом поворачивается к подкатившему Ваткину.
– Нельзя ли мне попросить об одолжении? У меня есть основания полагать, что этот офицер не соответствует требуемому уровню подготовки и представляет собой уязвимость. Возможно, было бы лучше его заменить.
– Да я уже так и понял, что тут проблема. Заменим, а ты, Байч-Харах, ну или Лиза, подай жалобу официально, иначе расследование провести нельзя.
– Мне казалось, Сашка подавал, – припоминаю я.
– Сашка твой – не потерпевший и не свидетель. Сама подай. Бюрократия же… А, вот ведут вашего.
Я успеваю состроить мстительную рожу вслед охраннику и обернуться как раз к тому моменту, когда через дальние двери входят Сашка и Умукх.
Бог все в том же белом диле и в человеческой форме – в смысле, наиболее приближенной к человеческой. Вытравленные косички в сочетании с нездорово-красной кожей и очень, очень светлыми серыми глазами производят неизгладимое впечатление, но сотрудников ЗС так просто не удивишь.
– Позвольте, но он же совершенно человекообразный, – замечает пожилой японец, который собирается обсуждать с Азаматом обмен знаниями в космической инженерии.
– А что, н-не надо? – робко спрашивает у Азамата Умукх.
– Я думаю, что всем здесь было бы интересно посмотреть на вас в более обычном для вас облике, – замечает Азамат.
Сашка прокрадывается ко мне и вопросительно разводит руками, мол, какого хрена тут творится? Я в ответ тоже развожу руками, мол, так уж вышло, смирись. Диалог окончен, можно наблюдать за перевоплощениями бога.
Умукх послушно меняется – подрастает, окрашивается в свой кирпичный цвет, отращивает крючочки на пальцах и приобретает черты лица, которые никак не спутать с человеческими: большие раскосые глаза слегка навыкате, без радужки, зато с четырьмя зрачками, от них лицо стремительно сужается к подбородку, а нос как бы немного приплюснутый и почти нависает над линией рта, небольшого и без выраженных губ. Вся эта красота цвета красной глины и покрыта тонкой сетью мерцающих рисунков. Косички на голове слегка шевелятся. В космопорту я не обратила внимания, там было ветрено и у всех волосы трепало как угодно, но тут, в помещении, никакого движения воздуха нет совсем, однако же шевелятся, подлюки. Я кошусь на Ажгдийдимидина, который нервно теребит свой браслет.
– Э-мм, здравствуйте, – осторожно говорит Умукх на всеобщем, смущенный вниманием публики. Говорит без акцента, хотя и крайне неуверенно. – Как поживаете?..
– Здравствуйте-здравствуйте, – первым отзывается невозмутимый маршал. – Вот, знакомьтесь, это господин Сержо, который будет заниматься вашим проектом.
Господин Сержо бледнеет и двигает желваками, но мужественно протягивает руку для пожатия. Умукх, однако, так быстро не может, он еще только переваривает слово «проект», хлопая белесыми ресницами.
– А! – внезапно громко восклицает он, так что половина собравшихся подскакивают. – Вы имеете в виду исследование, да? Ой, это очень хорошо. Здравствуйте. – Он кланяется господину Сержо. – Меня зовут Умукх. А, ой, погодите, я вспомнил! Если вам трудно сказать мое имя, можете говорить просто Умух.
С этими словами он оглядывается через оба плеча, пока не находит неподалеку улыбающегося Унгуца. Видимо, это Старейшина был так прозорлив. Во всяком случае, он одобрительно кивает.
– Вы очень хорошо говорите на всеобщем, – решается высказаться образовательная дама. – Как вы его выучили?
Умукх строит удивленную рожицу.
– А зачем учить? Человеческие языки все одинаковые. Если один знаешь, то все знаешь. Я по-человечески не очень хорошо говорю, мой брат гораздо лучше.
– Позволите проверить? – спрашивает шикарная африканка и произносит длинную заковыристую фразу на каком-то, видимо, африканском языке со щелкающими и цокающими звуками.
Практически без задержки Умукх ей отвечает на том же.
Окружающим эта идея нравится, и они наперебой принимаются тестировать Умукха на всех известных им языках Земли и не только.
– Странно, – замечает Азамат нам с Сашкой, – Ирлик-хон находит всеобщий более сложным, чем муданжский. Это личные особенности?
– Возможно, дело в том, что Ирлик-хон в принципе лучше говорит, – замечает подошедший Унгуц. – Он как бы больше погружен в один из языков, поэтому ему сложнее с остальными. Но как знать, как знать… Лиза-хян, а я кое-кого привел.
Я оборачиваюсь и обнаруживаю, что чуть позади стоит Валентин, все такой же взъерошенный, с проседью в усах, вот разве что по торжественному поводу вместо потертого свитера новый кардиган.
– Ой, здравствуйте! – радуюсь я. – Вот кто бы мог подумать, что жизнь так сложится.
– Да, я очень рад, – по-кошачьи гнусавит он, – а то, знаете, за годы преподавания я не раз задумывался, кому и зачем это может понадобиться, однако теперь вижу, что мои труды были не напрасны, даже если от них был толк только одному человеку.
– Ну, как минимум двум, – усмехаюсь я. – Моя одногруппница Яна теперь тоже на Муданге работает.
– О-о, отлично, – кивает Валентин, почесывая усы.
Тем временем ситуация вокруг Умукха приобретает новый оборот.
– А вы вот меняли свой внешний вид, – говорит неопределенного пола юное существо, – а вы еще как-то можете его поменять?
– Ну да-а, – кивает Умукх и смотрит на Азамата. – Можно показать?
Азамат разрешает.
Умукх перекидывается ктырем и облетает круг почета вокруг шарахающихся чиновников. Потом прилежно возвращается на свое место и снова вырастает.
– Здорово! – восклицает юное существо. – А еще как-нибудь можете?
Это начинает походить на «Кота в сапогах», но тут Умукх вдруг тормозит:
– Могу, но не буду сейчас.
– Почему же?
– Понимаете, – Умукх делает печальную рожицу, – полная форма очень большая и страшная, люди всегда очень пугаются. А я не хочу никого пугать. Поэтому не буду ее показывать.
Его, однако, продолжают упрашивать, так что Азамат решает вмешаться.
– Господа, раз уж Умукх-хон здесь, я бы хотел обсудить условия проведения исследований. Господин Сержо, может быть, мы отойдем и обсудим требования…
– Требования? – хмурится Сержо. – Вы предоставили образец, теперь это наша забота. Какие требования?
– Мои требования, – улыбается Азамат. – Умукх-хон – гражданин Муданга, а значит, я несу ответственность как за него перед вами, так и за ваше с ним обращение.
– Но он же добровольно согласился на исследования, – пожимает плечами Сержо.
– Добровольно-то добровольно, но я не могу назвать это информированным согласием, – вздыхает Азамат. – Боюсь, его представления о проекте сильно отличаются от ваших, более того, я не уверен, что могу определить степень осведомленности, необходимую для того, чтобы считать его согласие информированным. Поэтому какие-либо исследования могут проводиться только и исключительно по согласованию со мной или назначенным мной специалистом.
– Но у вас нет экспертов по ксенобиологии, вы не сможете компетентно оценить наши методики.
– Нет, но я могу компетентно предсказать возможное непонимание или раздражающий фактор, и в ваших интересах избегать подобных ситуаций.
Сержо упрямится, но тут за Азамата вступается Ваткин.
– Понимаешь ты, вы там чего-нибудь намудрите с этим негуманоидом, он вас порвет, а Байч-Харах, получится, виноват. Это никому не надо. Конечно, согласуйте все свои действия, и пусть у Байч-Хараха будет право вето.
– Я бы хотел также согласовывать личный состав сотрудников, – добавляет Азамат. – Лишний риск нам совершенно ни к чему.
– Хорошо, я вас понял, – скрипит зубами Сержо. – Это мы учтем.
– Давайте мы учтем это прямо сейчас и в письменном виде? – мурлыкает Азамат. – И подпишем в присутствии всех заинтересованных сторон.
– Правильно, правильно, – приободряется маршал. – Пошли-ка в мой кабинет, уединимся, так сказать. Кстати, Байч-Харах, а ты сувенирчик мне не привез?
– Привез, а как же, – улыбается Азамат. – Но напитки пришлось оставить на входном контроле.
Дальнейшие переговоры проходят не столь нервно. Я отлавливаю своего бывшего ректора, и мы с ним под воспоминания об институтских годах согласуем программу действий и помощи по медицинскому образованию на Муданге, а также для муданжцев на Земле. Ирнчин отвечает на вопросы о подробностях обстановки на границах муданжского космического пространства и о вероятности реакции со стороны джингошей – к счастью, мизерной. Даже Ажгдийдимидин при помощи Валентина ввязался в какой-то разговор, но я только услышала что-то о психологической подготовке духовников.
Унгуц тоже времени даром не теряет, находит энтузиастов обеспечить ему филологическую поддержку при культурном обмене, договаривается о цикле лекций об истории и культуре Муданга и туре по образовательным учреждениям Земли.
– Кстати, – замечает один специалист по транскультурным СМИ, – я знаю одну женщину с Муданга, она занимается сравнительным исследованием символов в муданжских и земных мифах, как раз недавно был на ее докладе, чрезвычайно интересно. Как-то же ее звали… Ах да, Эсарнай. С ней еще муж везде ездит, ни на шаг от нее не отходит, так что мне легко верится, что на Муданге необходимо просвещение в гендерном вопросе.
В общем, денек выдается плодотворный, мне даже между делом удается выяснить, какой медицинский вуз оптимально подойдет Киру, если он все-таки решится пойти этим путем, а также что вот прямо завтра там проходит день открытых дверей, и, если очень постараться, еще можно успеть записаться, так что я быстренько звоню Киру и намыливаю его в нужном направлении.

Домой мы приходим выжатые как лимон. Кроме Умукха, конечно. Тот бодр и весел и готов еще на десять переговоров сходить.
– Сомнительно мне как-то, – вздыхает Азамат, когда нам удается отпочковаться от прочего общества. – Умукх-хон сегодня этого Сержо, чуть я отвернулся, загнал в угол и давай расспрашивать – где он будет жить, да сколько это продлится, да что такое негуманоид. Пришлось растаскивать.
– Мне вообще этот Сержо не нравится. Отношение у него какое-то неправильное.
Азамат пожимает плечами.
– Не знаю, может, как координатор всего проекта он и ничего, ему же не придется непосредственно общаться с Умукх-хоном. Но я буду послеживать, в случае чего попрошу его заменить. И еще я подумал и на всякий случай потребовал включить в команду надзирающего скептика из какой-нибудь скептической организации, чтобы следил, как бы в науку не закралась идеология. И заодно чтобы пресс-релизы писал, скептики хорошо умеют это делать так, чтобы журналисты поменьше всего могли превратить в сенсацию на пустом месте.
Я открываю рот, чтобы согласиться, но тут с веранды доносятся какие-то писки и аханье, и мы выскакиваем посмотреть.
Оказывается, это Ажгдийдимидин, весь день теребивший свой волшебный браслет, внезапно его снял, а поскольку в этот момент как раз вел беседу, то случайно вырастил всю мамину рассаду в человеческий рост прямо в лотках.
– Ну, а кто мне теперь ямы копать будет под это? – возмущается мама. – Давай как вырастил, так и копай! Нет, а что, за тебя, что ли, другие работать должны?
Старейшина изо всех сил старается не смеяться, но выходит плохо, поэтому на монументальной рассаде раскрываются цветы, причем совсем не такие, как положено этим растениям.
Наконец ему все-таки удается справиться с собой, и он следует за мамой по огороду, левитируя потяжелевшие лотки и время от времени в указанном месте создавая ямы. Сыч, глядя на все это со слегка перекошенным лицом, утрамбовывает саженцы в лунки.
Покончив с расхлебыванием заваренной каши, Ажги-хян аккуратно надевает браслет на место и осторожно пробует голос. Ничего не происходит. Он удовлетворенно кивает и убирает руки в карманы, видимо, чтобы поменьше был соблазн теребить дальше.
– Я договорился на завтра, – сообщает ему Азамат, – нам принесут примерять разные приборы для оцифровки мыслей. Конечно, вы и так уже решили проблему вроде бы, но раз уж приехали, надо попробовать.
– Да, я бы предпочел иметь две возможности, чем одну, тем более что они дают принципиально разные решения, – соглашается духовник. – Кстати… – Он нахмуривается и снимает браслет. Потом, подумав немного, надевает обратно. – Мне кажется, тебе надо позвонить Алтонгирелу и поинтересоваться, как там дела. Я чую какие-то перемены.

Алтонгирел на звонок откликается не сразу, а когда откликается, выглядит чрезвычайно коварно, скалится и шевелит бровями.
– Что, неужели уже успел кто-то птичку прислать? – хмыкает он. – Часа не прошло.
– После чего у тебя там часа не прошло? – нервничает Азамат. – Ты должен был проследить, чтобы без меня там не очень расслаблялись и чтобы дела шли своим ходом, не накапливаясь до моего возвращения. Мы не договаривались ни о каких нововведениях, и ты клятвенно обещал держать меня в курсе, если что-то случится. Ну-ка давай рассказывай, что стряслось.
– Да ничего не стряслось, что ты сразу паникуешь? – усмехается Алтоша и делает драматическую паузу, так что мне снова, как в старые добрые времена, хочется его удавить. – Просто Старейшины согласились ввести должность мэра столицы, и им избрали Сурлуга.
– Так, – откликается Азамат. Думает, откидывается на спинку стула и повторяет: – Так. Это хорошо. И то и другое. Но подожди, у него же глухое имя, как его могли избрать?
– А вот так, – легкомысленно пожимает плечами Алтонгирел. – Я честно предложил пять кандидатур, четверо из них – с певчими именами, ан вот же…
Азамат сужает глаза.
– Это кого же ты предложил, если не секрет?
Алтонгирел с невинным видом перечисляет ничего не говорящие мне имена.
Азамат кривится.
– И ты хочешь мне сказать, дорогой друг, что ты это не нарочно?
Алтонгирел пожимает плечами.
– А что, у тебя были на примете какие-то другие кандидаты, которые на фоне Сурлуга смотрятся более эффектно? Ну или хотя бы годятся ему в подметки?
Азамат задумывается и качает головой.
– Только из числа Старейшин, но одновременно быть мэром и Старейшиной нельзя, и я не думаю, что они согласились бы на такую перемену.
– Вот именно, – самоуверенно кивает Алтонгирел. – Хозяйственные люди вообще нечасто бывают честными, а уж чтобы еще и в Ахмадхоте их уважали – один Сурлуг и остается. Так что передавай мои поздравления Старейшине Ажгдийдимидину.
– Ему соболезнования надо передавать, – замечаю я. – Сурлуг теперь дома появляться перестанет.
– Ничего, – произносит у меня за спиной Ажгдийдимидин, все это время слушавший наш разговор. Он выглядит довольным и гордым. – Если я и дальше смогу говорить, то и сам поменьше буду сидеть в четырех стенах, а Сурлугу давно пора заняться чем-нибудь, кроме моего жизнеобеспечения.
Азамат, впрочем, по-прежнему в сомнениях.
– Не в обиду будь сказано, но, Старейшина, вам не кажется, что Сурлуг несколько, мм, мягковат для управления городом? Это ведь нужно постоянно что-то требовать от людей, подгонять, оценивать…
– О, не волнуйся, – сверкает глазами духовник. – Его будут слушаться, как цирковые собачки дрессировщика.
Азамат бормочет что-то про то, конституционно ли использование духовником своих способностей в таких целях, но в итоге смиряется.
– Ладно, давайте попробуем и посмотрим, как пойдет.
Ажги-хян играючи снимает браслет, закатывает глаза и, надев обратно, заверяет:
– Отлично пойдет!

– Точно нормально? – в пятый раз спрашивает Азамат, вертясь перед зеркалом. Нам сегодня предстоит второй раунд переговоров, теперь уже не при параде, так сказать, без галстука. Муж все порывался вставиться в черную водолазку и псевдокожаную куртку, но на улице, простите, под тридцать градусов, и хотя в ЗС, конечно, везде кондиционеры, желательно добраться туда, не пропотев насквозь. Так что я настояла на бежевой рубашке и вот теперь вынуждена расхлебывать последствия.
– Да говорю тебе, все отлично, – не глядя повторяю я. – Не веришь мне, иди у мамы спроси, она тебе льстить не будет.
– Да уж, твоя мама как припечатает, я из дому выходить постесняюсь, – усмехается Азамат. – Ну ладно, буду себя уговаривать, что тебе виднее, как у вас принято в приличные места одеваться. Слушай, ну может, хотя бы белую?
– В белой будешь как официант, – отрезаю я.
– Вот уж вряд ли меня кто примет за официанта, – усмехается Азамат, снова застегивая верхнюю пуговицу, а потом опять расстегивая. – Ладно, часы надену.
– При чем тут часы?.. – недоумеваю я.
– Для отвлечения внимания, – сообщает Азамат со знанием дела. – Хорошие часы на себя так взгляд оттягивают, что человека можно и вовсе не заметить.
С этими словами он открывает ларчик с часами – их там шесть штук, – некоторое время жует губу и в итоге останавливает выбор на зеленых под старинную бронзу, с живым экраном, где скачут птички и пролетают стрекозы.
– Занятно, мирно и без китча, – резюмирует он. – Ну все, можем идти.
Я отлипаю от игрового планшета, надвигаю сандалии и выхожу, в очередной раз ощущая себя какой-то неправильной женщиной.

Второй раунд переговоров проходит без эксцессов, мы согласуем мелочи и частности – занятие изматывающее, но дающее приятное ощущение выполненной работы и ясных перспектив. Как я и предполагала, из присутствующих мы оказываемся чуть ли не самыми одетыми – зээсовцы понимают «неформально» так же буквально, как и остальные хоть сколько-то продвинутые работники офисов на Земле: кто в футболке, кто в шлепанцах, кто в тамлингских шелковых шароварах с бубенчиками. В кабинетах небогато мебели, разве только полочка с разномастными буками и планшетами и полукруг из диванов в центре комнаты, и сидят на них в позе лотос, а кто и просто лежит, закинув ноги на подлокотник. Во все стороны из кабинета ведут двери в уединенные помещения и на балконы, где можно отключиться от мира и спокойно поработать, чтобы никто не отвлекал.
Оценив обстановку, Азамат устраивается на ковре, прислонившись к дивану спиной, так что оказывается примерно на одном уровне с мелкими землянами. Я приземляюсь в другом углу на пенковом мате вместе с парой предоставленных моим бывшим ректором сотрудников, и мы весьма продуктивно плодим решения и идеи, как из ничего создавать здравоохранение.
Насидевшись за день, мы с Азаматом возвращаемся пешком по вечернему городу. От фонарика при входе в ЗС отделяется самодвижущаяся лампочка и повисает над нами в воздухе, освещая тротуар, – технологичный способ сэкономить на уличном освещении и заодно снизить световое загрязнение. Из окна дома, мимо которого мы идем, выпадает робот-уборщик, и Азамат подсаживает его обратно, как птенца в гнездо, на радость молодой хозяйке. От уличного кафе дышит холодом – мы случайно зашли за кромку неощутимого термального купола.
Азамат как-то неуверенно поглаживает меня по плечу. Зная, что это неспроста, я накрываю его руку ладонью и смотрю вопросительно.
– Ты ведь вернешься со мной? – спрашивает он якобы между делом.
– А ты как думаешь? – интересуюсь я. Сколько же еще времени пройдет, прежде чем он поверит, что я с ним навсегда.
– Думаю, да, – осторожно говорит он.
– А почему? – отваживаюсь я. Не хватало еще спугнуть, но любопытство, да…
– Ну, у нас тоже хорошо, – неловко предполагает он. – И потом, Алэк… Ну и без меня тебе будет грустно.
– Очень, – улыбаюсь я.
– Очень?
– Очень-очень.
Он с улыбкой смотрит мне в глаза.
– Ты меня любишь, – не спрашивает он на моем родном языке, и это так внезапно, откровенно и выразительно, как никогда не бывает на всеобщем.
– Угадал! – скалюсь я. – Призовая игра!
Призовая игра заводит нас в тень между домами и несколько замедляет наш путь домой, да еще потом приходится соображать, как включить обратно летучую лампочку, которую Азамат впопыхах сжал в кулаке, чтобы не светила.
Домой мы доходим несколько помятые, но счастливые.

А дома нас поджидает сюрприз в лице моих бабушки с дедушкой. Как выясняется путем оттаскивания Сашки в сторонку, виновник сложившейся ситуации – Старейшина Унгуц, который сегодня начал свой тур по образовательным учреждениям, и первым же делом попался в лапы бабушке и – как только она разобралась, кто перед ней, – был приставлен провести два спецсеминара по фольклору и поточную лекцию о муданжской лингвистической школе, а потом еще поучаствовать в круглом столе о возможной иконичности некоторых символов в мировых алфавитах.
В итоге Старейшина слегка осип и запросил пощады, был доставлен домой на университетской авиетке, но от бабушки не отмотался. Однако здесь за него вступился Ажги-хян, самоотверженно сообщив, что никогда не учил никакие языки. У бабушки произошло переключение инстинктов, и она взялась исправлять его упущение. К нашему приходу Ажгдийдимидин уже умеет читать буквы и может вкратце рассказать о себе, что его невероятно веселит – он то и дело принимается хохотать, сбиваясь посреди слова. Бабушка после дня побед настроена благодушно и ободрительно кивает, сверкая заколкой в высокой прическе.
– А, ну наконец-то, – замечает она Азамата. – Я уж думала, ты побоишься явиться и продемонстрировать, как ты все на свете позабыл.
– Я до конца дней своих не забуду, – ухмыляется Азамат. – Возможно, вам уже рассказали, как мне вчера пригодилась ваша наука.
– Да-да, в красках, – приподнимает бабушка тонкую татуированную бровь. Это она так улыбается. – Ладно, не отвлекайте меня, у ученика важный период. Лиза, иди познакомь своего мужа с моим, им будет о чем поговорить. Итак, перейдем к практической части, – сообщает она Ажги-хяну, вставая и нависая над ним всем своим немаленьким ростом.
Дедушка обнаруживается на кухне, где, по бабушкиному указанию, готовит гефилте-фиш. Дедушка у нас небольшой, субтильный такой и на фоне бабушки несколько теряется, однако тут он в своей стихии.
– А, Азамат, – тепло улыбается он после того, как я представляю их друг другу. – Весьма наслышан, извините, руку не пожму, я весь в рыбе.
– Ничего-ничего, я небольшой приверженец этого обычая, – с облегчением заверяет Азамат. – Может быть, вам помочь? А то вы тут один для всех стараетесь…
– Что вы, я привычный, – отмахивается дедушка. – Вот если бы вы мне показали пару муданжских блюд, я был бы премного благодарен, а то в моем ресторане со всего света хоть по одному блюду есть, а вот с Муданга пока не завезли. Саша говорил, вы мастак…
– Да конечно, с удовольствием, только уже, наверное, не сегодня. А вы владелец ресторана?
– Ну как владелец, – усмехается дедушка. – Я основатель и повар, а бумажки ведут специально обученные люди.
Азамат с завистью вздыхает:
– Идеальная работа. Мне бы так!
– А вы, простите, чем занимаетесь, я что-то запамятовал? – рассеянно спрашивает дед.
– Император планеты, – уныло сообщает Азамат.
– Ах да, точно. О, это, наверное, совершенно ужасно. У меня вот жена декан, и я в ее дела не лезу, но как она начнет о работе говорить, у меня от одного этого голова болит. Как же вы-то справляетесь?
– Ой, не говорите, – отмахивается Азамат. – Давайте лучше о кулинарии.
Но разговору о кулинарии не суждено было состояться, поскольку в кухню вбегает Кир. Он несколько взъерошенный, весь сияет, глаза как прожекторы.
– Я был на дне открытых дверей! – выпаливает он. – Отец, это та-ак круто! Ты себе даже не представляешь, это такое здание… там такие штуки! И куча народу, не только земляне, но всякие разные, и с глухими именами тоже, и моего возраста, и внебрачные, и детдомовцы, и все могут туда поступить, если экзамен сдадут! Представляешь! Мы там с несколькими ребятами решили скооперироваться и вместе готовиться по Сети, чтоб веселее было. Но главное…
– Кир! – прерывает его эмоциональное выступление Азамат. – Что это у тебя на ухе?
Кир многообещающе улыбается.
– Серьга, а что?
Азамат временно теряет дар речи.
– Ну-ка дай посмотреть, – встреваю я.
Кир послушно поворачивается и отодвигает волосы. Действительно, сережка, золотое колечко с подвесками-перышками, довольно тонкой работы. Это, правда, не все – от сережки вдоль по контуру ушной раковины тянется цепочка татуированных узоров в том же стиле, что и перышки.
– Прикольно, – резюмирую я. – Но ты понимаешь, что сейчас будет, да?
Кир корчит кислую рожу и пожимает одним плечом, мол, а что делать, неизбежный побочный эффект…
– Что ты с собой сделал?! – в полном ужасе выдыхает Азамат.
– Я ухо проколол, а что, у Лизы тоже проколоты, тебя же это не смущает, – выдает заготовленную фразу Кир.
– У Лизы они от природы такие, – убежденно выдает Азамат, – а ты…
То, что он собирался сказать дальше, тонет в моем хохоте. Дедушка, не понимающий по-муданжски, отворачивается от плиты.
– Прикинь, дедуль, – выдавливаю я сквозь смех, – Азамат думал, я родилась с дырками под сережки!
– Ну а как же, и еще сразу в белом халате, – невозмутимо дополняет дедушка и возвращается к рыбе.
– Но, Лиза… – Азамат беспомощно смотрит на меня. – Ты что, считаешь, что это нормально? А эти рисунки? Как вообще можно на себе что-то нарисовать, Кир, тебя что, мало дразнят?
– Так они временные, – замечаю я.
– Да, только на три месяца, сказали, – кивает Кир.
– А что, бывают еще постоян… – начинает Азамат и перебивает себя: – На три месяца ?! Ты понимаешь, что ты не вот прямо сейчас остаешься тут, ты до конца месяца вернешься домой со всем этим ужасом на ухе?!
– А у Ирлика по всему телу рисунки, но ты же считаешь, что он красивый! – выпаливает Кир еще один заготовленный аргумент.
– Что вы тут так кричите? – возмущенно спрашивает заглянувшая в кухню бабушка.
– Кир сделал себе татуху, – объясняю я.
– Да, я видела, – не моргнув глазом отвечает бабушка. – И что, это повод всем мешать? Бросил младшего на тещу и пошел гулять, а теперь разбудишь ребенка – вот будет красота!
– Простите, – тушуется Азамат, – но это же…
– Это же ты проецируешь свои закосневшие взгляды на молодое поколение. Лиза, когда уже ты сделаешь из своего варвара цивилизованного человека, который не впадает в истерику при виде серьги?
С этими словами бабушка захлопывает дверь кухни с такой силой, что весь дом подпрыгивает.
– Коть, ты не обижайся только, – робко начинаю я. – Ты же знаешь бабушку…
– Лиза, я уже понял, что у вас тут это нормально, но на Муданге…
– Ну вы подождите лет сто пятьдесят, – замечает дедушка, не прерывая процесса, – будет и у вас нормально. Кто-то же должен быть первым.
– А можно этот кто-то будет не из моей семьи? – упрямится Азамат.
– Ну правильно, – фыркает Кир. – Первая работающая императрица, первый министр – хозяин леса, первый мэр с глухим именем, и извини, но первый некрасивый Император – это все тебя устраивает, а вот первый рисунок на ухе – это не из твоей семьи? Где логика?
Азамат смотрит на него молча, с выражением паники на лице, потом опускает взгляд и крепко задумывается. Потом вдруг трет лицо руками и глубоко и дрожаще вздыхает.
– Так, – постановляет он. – Кир, знаешь, до чего ты меня только что чуть не довел? Я почти понял отца.
Теперь выражение паники отображается на лице у Кира и, вероятно, у меня.
– Нет, нет, не в том смысле, естественно, я никогда бы от тебя не отрекся, – машет руками Азамат. – Я просто вдруг понял, что он мог чувствовать тогда. И меня это напугало. Но, – он складывает руки на груди, как бы помогая себе собраться с духом и принять решение, – еще больше меня напугала такая параллель. Профессор Гринберг права, я отреагировал не как просвещенный человек, а скорее ближе к тому, как отреагировал мой отец. И я совершенно не хочу ему подражать. Поэтому, – он сжимает зубы так, что все лицо напрягается, – будем считать, что я не против. Я, правда, очень надеюсь, что ты не будешь увлекаться. И предупреждай, пожалуйста, заранее.
Кир облегченно щерится и прилепляется к Азамату, неловко обхватив его руками.
– Спасибо, па!
Азамат недоуменно поглаживает его по голове.
– Да, но я же не договорил! – вспоминает вдруг Кир, отскакивая обратно. – Нам там показывали разные отделения, на которые можно потом попасть. Конечно, я с пятого на десятое понимаю на всеобщем, но там было одно такое, что без слов понятно. Называется… э-э… пластическая хирургия, во! Па, ты себе даже не представляешь, что они там делают!
– Немножко представляю, – ухмыляется Азамат. – Лиза меня просвещала в этом отношении.
– Да? – удивляется Кир. – А почему тогда ты до сих пор не обратился?
– Ну, понимаешь, – смущается Азамат, – сначала мне не очень верилось, что действительно можно что-то сделать. Лиза мне предлагала, еще на Гарнете, но… Это теперь я знаю, на что способна земная медицина, а тогда боялся только ухудшить. После же стало не до того, тут вон на полмесяца приехать полгода собирались, а лечение займет намного дольше, насколько я понимаю.
– Ну ладно, но ты уже здесь, – встреваю я. – И я думаю, Старейшины не обидятся, если ты немножко задержишься по такому поводу. Пусть не всё, но хоть что-нибудь можно сделать.
– Да ты знаешь, – неуверенно начинает Азамат, – с одной стороны, я привык уже, а с другой… Не все же красивые. Есть на Муданге и другие люди со шрамами, которым повезло меньше, чем мне. Мне кажется, им несколько легче живется от того, что есть я, и я такой, какой я есть, и я Император.
– Это тебя маршал так вдохновил, что ли? – спрашиваю я, не зная, что и чувствовать.
– Он скорее окончательно меня убедил, так-то я давно уже об этом думаю. Но сама посуди, нельзя же избавиться от стереотипа, если постоянно ему следовать. И потом, это ведь не болезнь, со мной ничего плохого не случится от того, что я не сведу шрамы окончательно, и мне это ничем не мешает. Так что если тебя, Лиза, это не очень смущает…
– Меня смущает, что ты на пляже в рубашке ходишь и боишься лишний раз кого-нибудь потрогать. Так что либо меняй отношение, либо внешность.
– А, ну, кстати, руки и грудь-то, может, и стоит долечить, тут ты права. Но, как ты говоришь, не обязательно же все.
– Ну ладно, – пожимаю плечами. – Если тебя все устраивает, пожалуйста. Мне-то, в общем, все равно, есть у тебя шрамы или нет, лишь бы ты был с собой в мире.
– Вот и отлично. – Азамат приобнимает меня и целует в макушку.
Кир закатывает глаза.
– И этот человек еще что-то имеет против татуировок.
– Мне немного страшновато, что тебе скажет Алтонгирел по этому поводу, – замечаю я.
– Алтонгирел предпочел бы, чтобы я всегда был таким, как в двадцать лет, – отмахивается Азамат. – Не только во внешности, но и в характере и в глазах людей. А этому не бывать никогда, даже если меня вдвое омолодят. Я изменился и рад этому, и я не хочу меняться обратно. Алтонгирел, конечно, поскандалит, но в итоге он поймет, на то он и духовник, в конце концов. И я не для того перевыбирал бормол, чтобы теперь тянуться к прошлому. Я сейчас лучше, чем был в двадцать пять, и моя жизнь мне нравится гораздо больше.
Как ни удивительно, но я вполне уверена, что он говорит искренне, и это не жертва во имя политики, а действительно просто таково его желание, как будто он наконец понял правила игры и увидел, что по ним все же можно выиграть. Я вижу в его глазах новый азарт, новый источник силы бороться за то, чтобы мир стал лучше. И я влюбляюсь заново, в очередной раз, как всегда, когда он превосходит себя, когда потускневший прежний фитиль сам собой обновляется и светит в сто крат ярче, согревая всех, кому повезло быть по пути с этим удивительным человеком.
– Рыба готова! – объявляет дедушка, моя руки. – Если вы закончили выяснять свои отношения, то я пойду призову Артемиду к порядку, иначе она ужин пропустит.
– Кого? – не понимает Азамат.
– Бабушку, – поясняю я.
– А ее можно призвать к порядку? – осторожно интересуется Азамат.
Я киваю на дверь, мол, пошли, увидишь.
Вслед за дедушкой мы выползаем в гостиную, где бабушка по-прежнему конопатит мозг подуставшему уже Ажгдийдимидину.
– Ужин готов, – мирно произносит дедушка.
– Погоди, ты не видишь, я занята! – возмущается бабушка.
– Артемида.
У дедушки есть какая-то специальная интонация, с которой он произносит это слово, но на бабушку действует мгновенно.
– Впрочем, на сегодня можно и закончить, – резко переменяет мнение она. – Завтра повторим пройденный материал.
Духовник сонно кивает и с любопытством поводит носом. На запах стекаются и прочие гости и обитатели – Унгуц с внуком, мама с Сашкой и Умукх с Ирнчином, вернувшиеся с осмотра лабораторного комплекса, где Умукху предстоит жить. Возвращается и Янка, проводившая кастинг на девичник.
– А где Тирбиш? – внезапно вспоминает Азамат. – Почему не он Алэка укладывал?
– А он вчера в музее познакомился с девушкой, – доносит Янка. – Она промышленная альпинистка и еще занимается какими-то единоборствами. Короче, про Тирбиша можно временно забыть.
Кир многозначительно двигает бровями и перемигивается с Унгуцем, который еще успевает строить намекающие рожи Сычу, мол, и ты бы давно бы так бы.
– А ну-ка все руки мыть перед едой! – командует бабушка, прерывая пантомиму.
Мы дружно тянемся в ванную, пропуская вперед замученного духовника. Он аккуратно снимает браслет и кладет на раковину, потом закатывает рукава. Дедушка вносит ужин.
– Ажгдийдимидин, – без запинки окликает бабушка, – как на всеобщем называется то, что мы сейчас будем есть?
– Рыба, – не задумываясь отвечает духовник.
Ничего не происходит.
Видимо, тоже это заметив, Старейшина оборачивается и озадаченно смотрит на бабушку. Потом вдруг на меня и старательно выговаривает на всеобщем:
– Иди сюда.
Я стою, где стояла, ничего не почувствовав.
Немного подождав, духовник повторяет свое повеление на муданжском, и хотя делает он это шепотом, меня швыряет к нему так, что я еле успеваю затормозить об бортик ванны и не полететь головой вперед.
Он спешно надвигает обратно браслет.
– Что ни день, то открытие. Выходит, на чужом языке сила не работает?
– Я бы не удивился, – заявляет Унгуц. – На чужом языке ругань не так обидна, ужасы не так сташны и чувства не так сильны. Вполне может быть, что и сила в чужие слова не просачивается. А, что скажете, Умукх-хон?
– Ой, я не знаю, – улыбается Умукх, потесняя духовника у раковины. – Но ведь почему-то раньше у людей было принято гуйхалахи составлять на древнем языке. Может быть, чтобы на обычном можно было говорить, не творя чудес.
Все наконец-то вымыли руки и уселись за стол. Дедушка принялся обносить нас чудом своего производства.
– Если так, то это решает проблему с Айшей, – замечает Ажги-хян, отрываясь от изумительной рыбы. – И да, профессор Гринберг, как вы думаете, у вас будет возможность со мной еще позаниматься то время, что я здесь?
Бабушка поджимает губы и вытирает их салфеткой.
– Будет, но за полмесяца язык не выучишь, даже если круглые сутки заниматься. – Она переходит на родной и обращается к маме: – Ирма, у тебя есть еще то экспериментальное средство по программе?
– Есть, а как же. Там его много было.
– Что за средство? – навостряю уши я.
– Наш факультет участвует в разработке одного препарата, – поясняет бабушка, – смысл которого в том, чтобы повысить когнитивные показатели, а именно память и скорость обработки данных у изучающих язык. Ирма вон записалась в эксперимент и принимала его, пока учила муданжский, и, несомненно, ей это пошло на пользу.
– А как оно работает? – интересуется Азамат.
– Ну ты глотаешь капсулу, ждешь десять минут, а потом час занимаешься языком или просто разговариваешь с человеком, – объясняет мама. – И ты при этом помнишь вообще все, что когда-либо видел и слышал на этом языке, и все, что тебе говорят, запоминаешь очень хорошо. Чувство такое странное, как будто мыслей в голове слишком много, и все лезут, и никак от них не избавиться. Зато вспоминаешь все на свете – что по радио слушала когда-то, что видела в новостях, что сама говорила, и вообще не задумываешься, когда говоришь. Только подолгу его принимать стремно, так и рехнуться недолго.
– А можно попробовать разок? – загорается мой муж.
– Тебе-то зачем? – удивляется бабушка, подставляя деду свою тарелку за добавкой. – Ты и так неплохо справляешься.
– Любопытно, – улыбается Азамат.
– Это нарушит ход эксперимента, все капсулы учитываются, – начинает бабушка, но мама уже сняла с полки коробочку.
– На, одну-то можно.
– Нельзя! – возмущается бабушка. – Ты что, не слышишь меня?!
– Артемида, – включается дедушка и улыбается Азамату.
– Ну делайте что хотите. – Бабушка вытягивает лицо и снова углубляется в рыбу.
Азамат глотает капсулу и продолжает ужинать как ни в чем не бывало. Мы все засекаем десять минут, а Умукх загадочно улыбается.
Однако в наш микроэксперимент врывается помеха в виде двух джентльменов в пиджаках и с большим кубическим чемоданом, содержащим несколько новейших моделей оцифровщиков мыслей.
– Это под вашу ответственность, вот тут распишитесь, пожалуйста, – протягивает один из них Азамату планшет. – Завтра в то же время приедем забирать.
– Премного благодарен за оказанный почет, такое дело, солидарен, надо ставить на учет, – внезапно выдает Азамат.
Джентльмены переглядываются и смываются, пока не поздно.
– Вот так, напугал неповинных людей, а все от потешных научных затей, – продолжает он, сам себе удивляясь.
– Сколько, говоришь, это длится? – спрашиваю маму.
– Около часа…
– А, ну повеселимся.
Азамат так и продолжает говорить стихами, причем со свойственной ему педантичностью использует стихотворные приемы, характерные именно для того языка, на котором говорит, то есть на муданжском он рифмует начала строк, на моем – окончания, а на всеобщем обходится аллитерациями. Бабушка, смирившись с творящимся беспорядком, решает превратить проблему в точку роста и записывает Азаматово творчество на телефон для последующего анализа.
– Почему ж я-то стихами не говорила? – ворчит мама. – На родном хотя бы?
– Потому что ты со словом обращаться не умеешь, – отрезает бабушка. – Данный объект тем и интересен, что весьма подкован не только в практике, но и в теории словесности. Ну довольно об этом, давайте опробуем приборы, у нас вскоре будет конференция по цифровым интерфейсам мозга, не хотелось бы пропустить демонстрацию.
Ажги-хян тянет с руки браслет, но Азамат его останавливает:
– Попробуйте сначала разобраться, что к чему, чтоб сила не подкачала, не повредила никому.
– Да, действительно, – соглашается духовник и оставляет браслет в покое.
Часа два мы всем скопом вчитываемся в инструкции, то и дело напяливая на бедного Старейшину то обруч, то шапочку, то очки, крутя ручечки и переключая рычажки. Результатом этого становятся несколько страниц бессвязных мыслей и полсотни мутных картинок, сохраненных на карточку памяти из головы духовника. Наконец мы находим наиболее совершенный из приборов – он записывает вербализованные мысли практически без ошибок (например, «Когда же это кончится?!») и выдает вполне доступные пониманию изображения (например, весьма удачный портрет Сурлуга и вид с моста на зимний Ахмадмирн).
– Ну вот теперь можно и без браслета попробовать, – резюмирует Унгуц, дочитывая инструкцию к прибору, представляющему собой набор эзотерических узоров, приклеиваемых к коже на лбу и за ушами.
Ажгдийдимидин глубоко вдыхает, закрывает глаза и трепетно снимает браслет.
Прибор издает чудовищной пронзительности писк, как плохо настроенный микрофон, мы аж все пригибаемся, затем этот писк переходит в грохот, а потом обрывается, заменившись яростным свечением, исходящим из самого духовника, прибора и ближайшей стены. На пределе яркости посреди нас возникает что-то белое, и тут Кир дотягивается и надвигает браслет обратно на руку остолбеневшему духовнику, пока жив.
Ажгдийдимидин заходится кашлем и вытирает слезящиеся глаза, тяжело дыша.
– Спасибо, – выдавливает он куда-то в сторону Кира.
– Это что было?.. – пришибленно спрашивает Янка.
– Ну у вас и силища, – комментирует ошеломленный Умукх.
– Ой, смотрите, цветочки! – замечает Кир.
И правда, то белое, материализовавшееся из света, оказывается свадебным букетом. Мы все с интересом принимаемся его рассматривать.
– Что-то мне подсказывает, – говорю я таким тоном, каким рассказывают страшную сказку, – что твой, Янка, букет на свадьбе никто не поймает.
Янка поднимает на меня напряженный взгляд.
– Слушай, я же сегодня как раз заказала такой…
Тем временем Старейшина отдыхивается и снова кивает Киру.
– Спасибо, что остановил. Похоже, я чуть не создал зияние.
– Это была Янкина свадьба? – уточняю я.
– Да, и еще немножко, и вы все оттуда стали бы появляться здесь, – неловко объясняет духовник. – Мог бы получиться международный конфликт, если бы вы все исчезли.
– Свадьба со мной? – тревожно спрашивает Ирнчин.
– Да с тобой, с тобой, успокойся уже, – раздражается Ажги-хян. – Фу-ты, дайте водички, что ли…
Немного оклемавшись, Ажгдийдимидин включает большой экран и силой мысли подключает к нему свой узорчатый прибор.
– Покажете свадьбу? – загорается Янка.
– Свадьбу не буду, она не за горами, да и неинтересно будет потом, а вот что подальше – покажу. И в дальнейшем буду сначала предсказывать, потом включать прибор. Ну вот, смотрите.
На экране начинают мелькать картинки – в основном знакомые лица, но и новые тоже, хотя разглядеть трудно, однако вот их смена замедляется, и я вижу свой дом на Доле, почти взрослого Кира в футболке с гербом мединститута, подросшего Алэка, играющего с котятами хозяев леса и двумя рыжими девчонками, похожими на Ирнчина, а рядом три коляски – одна розовенькая и две голубенькие поменьше. Не успеваю я открыть рот, как картинка сменяется Ирликом, расхаживающим по сцене на фоне надписи «Скептикон»; Ирлик что-то рассказывает, размахивая руками, и вдруг замолкает, заметив в зале кого-то важного и давно невиданного. И опять новая сцена – светло-стеклянный интерьер, то ли лаборатория, то ли больница, Умукх в белом халате производит манипуляции, судя по всему, над умственно отсталым ребенком, и глаза того вдруг загораются пониманием. Азамат с проседью в волосах, в компании ничуть не изменившегося Унгуца и моей бабушки торжественно открывают первый муданжский университет – похоже, на месте заброшенной башни в Ахмадхоте. Айша и Атех, ставшие настоящими красотками, сдают духовничьи экзамены в Доме Старейшин, важный и немного располневший Хос беззаботно выгуливает котят по улицам столицы, с рекламного щита походного детского лагеря улыбается Тирбиш, Алтонгирел с Эцаганом в окружении выводка будущих духовниц, я на саммите ЗС докладываю об успешном переводе муданжской медицины на бюджетную основу, мой бывший ректор вручает первые дипломы новоиспеченным муданжским врачам…
– Лиза, – веско произносит бабушка, когда кино кончается, – ты понимаешь, что становишься исторической личностью?
– Догадываюсь, – хмыкаю я.
– Так вот, историческим личностям положено писать мемуары, – наставительно сообщает бабушка. – Пожалуй, пора приступать.